РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

УРАЛЬСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ И ПРАВА

 

Е.Г. ДЬЯКОВА, А.Д.ТРАХТЕНБЕРГ

МАССОВАЯ КОММУНИКАЦИЯ

И ПРОБЛЕМА КОНСТРУИРОВАНИЯ

РЕАЛЬНОСТИ:

АНАЛИЗ ОСНОВНЫХ ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ПОДХОДОВ

ЕКАТЕРИНБУРГ

1999

 

 

Дьякова Е.Г., Трахтенберг А.Д.

Массовая   коммуникация   и   проблема   конструирования реальности:      анализ      основных      теоретических      подходов. Екатеринбург: УрО РАН, 1999. 130 с. ISBN 5-7691-0252-1

Монография         посвящена         анализу         проблемы

конструирования реальности в процессах массовой коммуникации в американской социологии. Рассмотрены основные подходы: профессиональная          рефлексия,          позитивистский          и

феноменологический. Особое внимание уделено противоречиям, связанным с анализом проблем конструирования реальности в каждом из этих подходов.

Книга адресована политологам, социологам, работникам средств массовой информации, политическим консультантам и специалистам по связям с общественностью.

Ответственный редактор доктор философских наук А.В. Гайда

ISBN 5-7691-0252-1

Д ___64(99)___ БО 8П6(03)1999

© Е.Г. Дьякова, А.Д. Трахтенберг, 1999

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение................................................................................          4

I.          Массовая       коммуникация       как       объект теоретического анализа........................................         8

II.         Проблема       конструирования       реальности глазами         журналистского         сообщества: профессиональная              англо-американская традиция..................................................................         21

III.       Рефлексия над профессиональной традицией: конструирование или отражение?......................         34

IV.        Позитивистский        подход        к        проблеме конструирования        реальности:        гипотеза "agenda-setting".......................................................         62

V.         Феноменологический     подход    к     проблеме конструирования реальности: повседневность

и "логика медиа"....................................................         88

VI.       Анализ речевого общения и конструирование новостных интервью.............................................         111

Заключение..........................................................................         126

Библиография.......................................................................        128

ВВЕДЕНИЕ

Проблемы      массовой      коммуникации      стали      объектом самостоятельного    теоретического    анализа    в    отечественном обществознании   только   сравнительно   недавно.    В   советские времена находился под запретом как буржуазный сам термин «массовая    коммуникация»    (его    периодически    предлагалось заменить   термином   «массовое   общение»),   а   та   дисциплина, которая    на    Западе    получила    название    «теория    массовой коммуникации» у нас именовалась «социология журналистики», причем   специально   оговаривалось,   что   советская   социология журналистики     не     имеет     ничего     общего     с     западными исследованиями    такого    рода.    Идеологическое    давление    на исследователей,   занимавшихся   изучением  различных   аспектов функционирования средств массовой информации и пропаганды, было исключительно велико: достаточно сказать, что статьи по этой теме обычно публиковались  в  сборниках под названием «Вопросы теории и методов идеологической работы». Поэтому изучение специфики деятельности средств массовой информации и эффективности их воздействия на аудиторию в лучшем случае осуществлялось под грифом «Для служебного пользования», а в худшем — не осуществлялось вообще (за исключением периода «оттепели»  60-х  годов,  когда был  проведен ряд любопытных исследований,   особенно   в   Прибалтике,   бывшей   в   ту   пору «анклавом    свободомыслия»)¹.    И    даже    если    такого    рода исследования удавалось  провести,  на господствующую  медиа-реальность они не оказывали ни малейшего воздействия.

В результате у западных исследователей возникало впечатление, что советские средства массовой информации вообще не озабочены проблемой обратной связи. Так, М. Хопкинс, автор

до сих пор не утратившего актуальности труда «Средства массовой информации в Советском Союзе», с недоумением писал: «Возникает вопрос, известны ли им [советским СМИ. —Е.Д., А.Т.] самые элементарные технологии. Американский президент выступает с Посланием о положении в стране не более получаса, так как понимает, что массовая телевизионная аудитория скоро начинает скучать и теряет интерес. Телевизионная речь Брежнева по случаю 50-й годовщины образования СССР длилась 4 часа. Интересно было бы узнать рейтинг этой передачи» .

Вопрос о том, насколько убедительной для аудитории была та медиа-реальность, которую создавали советские СМИ, так и обречен оставаться объектом научных дискуссий, так как никакие исследования, посвященные данной проблеме, не проводились и в принципе проводиться не могли, поскольку такого рода исследования требуют позиции «вненаходимости» ученого, которая даже в сравнительно мягкие брежневские времена была недостижима³. Однако сейчас ситуация изменилась: на смену привычной поколениям советских людей монологической медиа-реальности, построенной по законам тоталитарной индоктринации, пришла плюралистическая медиа-реальность совсем иного типа. Столкновение с этой медиа-реальностью порождает у аудитории самые разные, в том числе весьма болезненные реакции, которые периодически выливаются в требования восстановить цензуру (а точнее, привычный монологизм картины мира, которую создают средства массовой информации).

Поэтому исследование проблем конструирования реальности в процессах массовой коммуникации становится крайне актуальной задачей как с чисто теоретической, так и с прагматической (прежде всего политической) точек зрения. Однако решение данной задачи «с чистого листа», при игнорировании мирового опыта

исследований в данной сфере, чревато не просто провинциализмом в постановке проблем и поисках решений, но и тенденцией к открытию уже открытого и использованию теоретических схем, от которых мировая практика давно отказа­лась.

Мировой опыт исследований массовой коммуникации - это в первую очередь и по преимуществу опыт американский (теория массовой коммуникации как научная дисциплина начала формироваться в США уже в 30-40е годы). Если учесть, что современное российское информационное пространство во многом строится с ориентацией на американские стандарты (как в сфере организации средств массовой информации в качестве социального института, так и в сфере производства посланий), обращение к данному опыту становится еще более важным. Это, с одной стороны, позволит четко осознать все основные измерения анализируемой проблемы, а с другой - избежать некритического переноса наработанных в американской традиции теоретических и методологических построений на нашу действительность.

Именно поэтому в данной монографии исследуются основные американские исследовательские подходы к проблеме конструирования реальности в массовой коммуникации, начиная с профессиональной рефлексии журналистов над этой проблемой и заканчивая позитивистскими и феноменологическими подходами к ее анализу. Марксистская и постструктуралистская традиции исследования проблемы конструирования реальности в ней не рассматриваются, поскольку данные традиции являются скорее европейскими, чем собственно американскими. Однако в дальнейшем мы намерены посвятить специальное исследование этим направлениям, в частности проблеме адаптации марксизма и

постструктурализма коммуникации⁴.

американской

теорией

массовой

ПРИМЕЧАНИЯ

Особняком в этом плане стоит капитальный труд «Массовая информация в советском промышленном городе» (1980), посвященный описанию результатов так называемого «Таганрогского исследования» Б. А. Грушина и содержащий уникальную информацию о коммуникативных процессах советского периода. ² Hopkins M. Mass Media in the Soviet Union. - N.Y., 1970. - P. 241.

В  упомянутом   выше  труде  «Массовая  информация   в  советском промышленном городе» эта проблема тщательно обходится. ⁴ Авторы выражают благодарность Э.Ю.Абелинскасу за помощь при подготовке книги к печати.

I. МАССОВАЯ КОММУНИКАЦИЯ КАК ОБЪЕКТ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО АНАЛИЗА

'

Массовая коммуникация в различных ее видах - газеты, телевидение, радио - так плотно и полно вошла в жизнь современного общества, что в результате произошла ее детематизация как социального феномена и она была вытеснена на горизонт повседневного сознания. Правда, появление новых средств коммуникации способствует тому, что она периодически тематизируется и даже мифологизируется, но все усилия по удержанию ее в центре общественного внимания неизбежно наталкиваются на тот факт, что процессы массовой коммуникации стали слишком привычными, чтобы внушать опасения, порождать ожидания или хотя бы привлекать к себе интерес¹. Данный процесс был назван Дж. Коллинзом «овторичиванием» («secondari-sation»). Он, в частности, показал, что все попытки демонизировать такое средство массовой коммуникации, как телевидение, основаны на отрицании способности зрителей абсорбировать телевизионную реальность в свою повседневность.

Однако, как бы радикально ни была детематизирована массовая коммуникация в повседневности, она тематизируется в процессе научного анализа. Одновременно в этом процессе происходит дистанцирование от разного рода мифологем и идеологем, "наросших" на коммуникативные процессы в ходе их • исторической эволюции.

Такого рода анализ начинается, как и полагается любому теоретическому дискурсу, с дефиниций: что такое массовая коммуникация как социальное явление и как процесс? Начальные определения массовой коммуникации более или менее стандартны и имеют в своей основе классическую схему коммуникативного

акта, предложенную Г. Ласуэллом: «Кто передает Что посредством каких Каналов и Кому?». Так, в популярном американском учебнике по массовой коммуникации она определяется как «процесс, в ходе которого сложно организованный институт посредством одного или более технических средств производит и передает общезначимые ("public") послания, которые предназначены для большой, разнородной и рассеянной в пространстве аудитории»². Данное определение основано на неявном сопоставлении массовой и межличностной коммуникации: если в процессе межличностной коммуникации участвуют индивиды и процесс этот даже при наличии опосредующих технических средств (таких, как телефон) носит интерактивный, двухсторонний характер и основан на постоянном отслеживании обратной связи, то актором процесса массовой коммуникации является не отдельный индивид, а социальный институт, процесс имеет однонаправленный характер, поэтому непосредственная обратная связь между производителем и получателем посланий отсутствует и для ее осуществления требуются институциализированные посредники (организации, занимающиеся исследованиями аудитории и снабжающие результатами своих замеров производителей посланий). При этом главным свойством посланий, транслирующихся по массовым каналам, является общезначимость, то, что они предназначены для всех и каждого и должны быть интересны всем и каждому.

Ориентация на то, что интересно всем, получает наиболее полное выражение в таком процессе массовой коммуникации, как производство и распространение новостей. Новости общезначимы по определению: это то, что надо знать всем, это необходимый элемент того повседневного запаса знаний, которым располагает любой член современного общества. Новости являются наиболее статусным, престижным и исторически исходным типом

посланий, транслируемых по каналам массовой коммуникации (в английском названии газеты «newspaper» эта связь четко зафиксирована). Более того, новости можно назвать главным вкладом массовой коммуникации в копилку культурных форм и практик. Социальная значимость новостей для современного человека самоочевидна и не нуждается в специальных доказательствах.

Между тем в рамках традиционной культуры новости как феномен не слишком понятны и вызывают недоумение и пренебрежение. Традиционное сообщество в принципе не интересуется новостями как известиями, которые надо донести до всеобщего сведения. До всеобщего сведения в общине доводятся только «старости», т.е. то, что случилось давным-давно, в легендарные времена и прибрело освященный временем статус незыблемого культурного образца. Чтобы стать предметом всеобщего интереса, только что происшедшее событие должно быть исправлено и улучшено в соответствии с мифологической матрицей и тем самым перенесено из времени в вечность. В ходе такого переноса несколько реальных событий могут быть как бы спрессованы «в одно грандиозное ... но в действительности никогда не происходившее событие»³, которое приобретает статус усиленной реальности по сравнению с повседневной жизнью. Характерно, что рассказ о такого рода мифологическом событии слушатели готовы слушать снова и снова, хотя, естественно, и так знают, чем дело кончится, — такие повторения служат , легитимации сложившегося в их сознании образа мира и подтверждают его реальность.

Конечно, в традиционном обществе интенсивно циркулируют свежие слухи и сплетни, а при определенном уровне организации активно транслируются утилитарные сообщения, обеспечивающие нормальное функционирование его социальных институтов и

10

распространяющиеся как сверху вниз, так и по горизонтали (только такого рода сообщения и считаются достойными письменной фиксации). В обществах античного типа возникает «история» как особый способ описания того, что случилось в прошлом. Однако все виды знания о том, что случилось «сейчас» и еще не приобрело статус исторического события распространяются только в процессе межличностной (слухи и сплетни) и внутрикорпоративной (утилитарные сообщения) коммуникации. Они рассчитаны на вполне конкретного слушателя (читателя). Объединяет их с форматом новостей только одно принципиальное отсутствие авторства: тот, кто рассказывает слух, является его передатчиком, а не создателем (если речь идет не о целенаправленно сконструированном ложном слухе), а тот, кто сочиняет служебную бумагу, отнюдь не стремится поразить вышестоящих (или нижестоящих) оригинальностью стиля и полетом фантазии, а просто излагает факты, «как они есть»⁴. В то же время и слухи, и утилитарные сообщения обладают пониженным по сравнению с новостями эпистемологическим статусом: слуху можно верить, а можно и не верить, достоверность его отнюдь не самоочевидна, а утилитарные сообщения отличаются сознательной неполнотой: получателю сообщают лишь часть информации, которая соответствует его корпоративному статусу. Новости, в отличие от слухов, по определению полностью достоверны и, в отличие от утилитарных сообщений, претендуют на информационную полноту: предполагается, что читатель/зритель/слушатель получает по каналам массовой коммуникации самую полную, достоверную и свежую информацию о том, что происходит за пределами его жизненного мира.

Как показал основатель Торонтской школы коммуникативных исследований   Г.   Иннис,   вследствие   отсутствия   подсистемы.

11

 

отвечающей за доведение до всеобщего сведения информации о том, что происходит за пределами общины или корпорации, коммуникативное единство традиционных империй, основанное на усиленной реальности мифологического прошлого, носило весьма относительный характер: эффективный бюрократический контроль над имперским пространством был практически невозможен и различные части империи пользовались весьма значительной степенью автономии, поскольку как утилитарные

сообщения, так и слухи регулярно запаздывали и не могли играть

^

существенной роли при принятии решений на местах. Постоянно предпринимаемые метрополиями попытки навязать различным частям традиционных империй единую религию, т.е. объединить их посредством общего мифологического кода и общего запаса мифологических событий, никогда не увенчивались успехом. Даже христианизация Римской империи не обеспечила должного уровня единства: как известно, христианство регулярно порождало региональные ереси (такие, например, как североафриканский донатизм).

При этом идея построения единого информационного пространства не с помощью легенд и мифов о событиях общего для всех (по крайне мере в идеале) прошлого, а посредством сообщений о том, что происходит в настоящем с другими, была совершенно чужда традиционному обществу. Статус хорошо осведомленного собирателя слухов в таком обществе был всегда сомнителен, и сам этот человек служил предметом довольно стандартных насмешек. Характерным примером может служить эпиграмма 35 из IX книги эпиграмм римского сатирика Марциала, который в силу специфики жанра уделял особое внимание не норме, а тематизации разнообразных видов отклоняющегося поведения. В его обширной коллекции нелепых столичных персонажей встречается и любитель слухов и сплетен, всегда

готовый рассказать, «что Пакор замышляет в дворце Арсакидов, / Сколько на Рейне стоит, сколько в Сарматии войск»⁵. Прожив в столице Империи годы, Марциал так и остался здравомыслящим испанским крестьянином, которого удивлял и забавлял интерес к тому, что происходит в недоступном далеке, и который был убежден, что предметом слухов и сплетен должны быть те, с кем ты лично знаком⁰

Современное индустриальное общество возникает как общество «читателей газет» и потребителей «всесветных новостей». Новости, которые знают все, скрепляют единство современного общества и легитимируют сложившийся в нем образ мира не менее успешно, чем легенды и мифы в традиционном обществе. Будучи сторонником технологического детерминизма, Г. Иннис полагал, что сама возможность становления единого информационного пространства современного типа обусловлена изобретением бумаги, печатного пресса, а впоследствии электрического телеграфа и в целом «индустриализмом», хотя и указывал на то, что «полностью значение книгопечатания смогло проявить себя только после принятия в Соединенных Штатах Билля о правах, гарантирующего свобод}⁷ прессы»⁷. Последнее подразумевало: единое информационное пространство скрепляется не только технологически, средствами доставки информации (т.е. не только тем, как передается информация), но и социально, с помощью той считающейся общезначимой информации, которая циркулирует по этим каналам. А статус общезначимости присвоен в индустриальном обществе в первую очередь именно новостям.

Неудивительно поэтому, что в теориях массовой коммуникации новости выступают в качестве основного объекта исследования Для описания исследовательского проекта, ориентированного на изучение новостей, нидерландская исследовательница Л. ван Зоонен ввела термин «public knowledge project». Она подчеркивает,

12

13

что в данном проекте аудитория масс-медиа рассматривается в качестве граждан, нуждающихся в общезначимой информации для принятия ответственных решений по поводу общества, в которому они живут. Именно с точки зрения общезначимости, общей пользы и общего дела и исследуется такой публичный медиа-жанр, ка& новости. Через призму общей пользы анализируется и проблема власти и влияния производителей новостей в обществе.

Однако, с точки зрения Л. ван Зоонен, возможен и альтернативный тип исследовательского проекта, который она называет «popular culture project». Здесь полностью игнорируется проблематика гражданского общества и представительной демократии и акцентируется прежде всего изучение развлекательных жанров (шоу, ''мыльные оперы" и т.п.) и их культурной значимости для отдельного индивида. Это не означает, что проблематика власти и социума вообще не рассматривается -данный исследовательский проект развивается в основном в рамках постструктурализма с его микрофизикой власти, но эта микрофизика имеет весьма опосредованное отношение к классической проблематике представительной демократии, вокруг которой концентрируется «public knowledge project».

Как в американской, позивистской и эмпиристской, версии теории массовой коммуникации, так и в европейском, холистском и концептуализированном варианте, «public knowledge project» является господствующим: большинство американских и европейских авторов, занимающихся проблемами массовой коммуникации, основывают свои гипотезы, доказательства и выводы прежде всего на материале новостей. Если теоретики массовой коммуникации, работающие в рамках структурного функционализма, изучают, какие именно потребности и насколько эффективно граждане удовлетворяют с помощью новостей, то сторонников социальной феноменологии интересует, каким

14

образом, с помощью каких способов посредством потока новостей конструируется информационное пространство (и шире социальная реальность) современного гражданского общества, а структуралисты и постструктуралисты озабочены расшифровкой кодов новостного текста и разоблачением их латентной идео л огизированности.

Даже          радикальные          приверженцы           критической

политэкономической школы не упускают случая разоблачить «культурный империализм» крупнейших информационных агентств, поставляющих новости для всего мира, и призвать к новому информационному порядку, при котором мировой центр и мировая периферия будут в равной мере представлены в новостях Таким образом, «public knowledge project» и новости как основной объект исследования доминируют в дисциплинарном пространстве теорий массовой коммуникации, a ^Cwpopular culture project" пока занимает маргинальные позиции.

С точки зрения феминистки Л. ван Зоонен, это является лишним доказательством сексистского характера классического гражданского общества, в котором престижем обладают только «мужские» массовые жанры (новости), в отличие от женских («мыльные оперы» и другие развлекательные программы). Вообще с феминистской точки зрения изучение новостной проблематики является еще одним примером научного сексизма, поскольку, «занимаясь на первый взгляд совершенно гендерно-нейтральной проблематикой гражданского общества, он [«новостной» исследовательский проект. — Е.Д., А.Т.] на деле игнорирует весьма проблематичное отношение не-белых граждан и граждан не-мужского пола к публичной сфере»⁸. Правда, можно возразить, что игнорирование того, каким именно образом с помощью новостей конструируется стереотип маскулинности, является таким же проявлением сексизма (только с обратным знаком), как и

15

отказ от исследования того, как с помощью "мыльных опер" конструируется и поддерживается фемининность, но факт остается фактом - только феминистские медиа-исследования позволяют^ себе демонстративно не рассматривать новости как социокультурный феномен. За этим исключением большинство исследований массового коммуникативного процесса сосредоточено в публичной сфере и, следовательно, сконцентрировано на изучении новостей.

При этом отношение исследователей к существующим формам подачи новостной информации, особенно к такому ее виду, как "хорошая продажа плохих новостей", весьма неоднозначно. Эта неоднозначность связана с неоднозначным отношением к новостям в общественном сознаниц.

С   одной   стороны,   все   признают   важность   новостей   для нормального   функционирования   гражданского   общества,   что влечет за собой своеобразный "новостной утопизм". Особенно он был характерен для ранних американских исследований в сфере массовой коммуникации. Так, стало классическим изречение Ч. Кули о том, что благодаря появившейся в США массовой прессе «новая коммуникация распространится по миру как свет зари, пробуждая, просвещая, расширяя границы и исполняя ожидания» Ч,   Кули   был   убежден,   что   вследствие   таких   особенностей современных    ему     средств     массовой     коммуникации,     как «выразительность»,    т.е.    способность    охватить    максимально широкий крут идей и переживаний, устойчивость записи (^победа над временем"), скорость ("победа над пространством"), а также диффузного характера процесса, который охватывает все слои населения,     происходит    резкое    расширение    и    оживление социального   взаимодействия.   В   той   же   степени,   в   какой социальное взаимодействие распространяется в пространстве и ускоряется во времени, усиливается и обусловленное им духовное

16

единство. Люди все более проникаются к «дальним» сочувствием, и распространяют на них те принципы доброты и справедливости, которые они ранее применяли только по отношению к ближним. Характерно, что при этом Ч. Кули отнюдь не обольщается насчет того, какая именно информация передается по каналам массовой коммуникации: по его мнению, новости своим прототипом имеют слухи и сплетни и могут рассматриваться как «организованная сплетня», но это не мешает ему в самых восторженных выражениях воспевать их гуманистический потенциал.

Конечно, далеко не все современники Ч. Кули разделяли его безудержный оптимизм и готовы были закрывать глаза на издержки массового распространения новостей: обвинения журналистики          в          беспринципности,          продажности,

поверхностности, искажениях истины и потакании самым низменным вкусам являются неотъемлемой частью американской «высокой культуры» (достаточно сослаться на бессмертную «Журналистику в Теннеси» М. Твена, где автор демонстрирует, как журналисты в силу корыстных интересов и партийных пристрастий сознательно искажают реальность). М. ДеФлер в своем учебнике по массовой коммуникации посвятил такого рода высказываниям столпов американской культуры даже специальный раздел и привел небольшое собрание соответствующих цитат от Г. Торо до С. Крэйна¹⁰. Периодически у видных представителей американской культуры даже возникало желание исправить столь нетерпимое положение вещей: так, Дж. Дьюи одно время пытался издавать газету «Новости мысли», посвященную научному изложению социальных фактов и «сенсаций в сфере мысли», но, как и следовало ожидать, данный проект успеха не имел.

За прошедшие с той поры годы список прегрешений производителей новостей (особенно телевизионных новостей)

17

против самых оснований гражданского общества и представительной демократии существенно пополнился и теперь включает обвинения в том, что средства массовой информации сообщают своей аудитории не те новости, которые следует, и делают это не в той форме, которая необходима, из-за чего возможны такие опасные для демократического устройства общества явления, как «понижение активности избирателей, утрата интереса к обсуждению в ходе политических кампаний серьезных социальных проблем, упадок политических партий, автоматическое переизбрание тех, кто уже находится у власти, усиливающееся использование в ходе политической борьбы риторических и символических приемов вместо ориентации на решение реальных проблем и многое другое»¹¹. При этом критики существующей системы производства и распространения новостей часто впадают в противоречия: журналистов обвиняют и в том, что, неправильно описывая происходящее, они подрывают доверие к правительству и способствуют росту политического цинизма, и одновременно в том, что тем самым они играют на руку политической элите, развивая конформизм и укрепляя доверие к властям.

Таким образом, отношение общественного сознания к новостям является весьма амбивалентным: с одной стороны, производство и распространение новостей признается важнейшим элементом структуры современного демократического общества, а с другой — постоянно высказываются опасения, что существующие его формы подрывают самые основания этого общества и сводят на нет идеалы представительной демократии. Поэтому анализ новостей как феномена гражданского общества является исключительно актуальным.

Но для того чтобы такого рода анализ был успешным, необходимо рассматривать процесс производства новостей именно

18

как процесс конструирования особого рода реальности - медиа-реальности, наделенной особыми характеристиками и особой модальностью. Собственно новости, прежде всего телевизионные, являются той оболочкой, в которой медиа-реальность наиболее успешно сливается с «подлинной» реальностью. Другие медиа-жанры воспринимаются как в той или иной мере нереальные, выдуманные (т.е. как реальности с пониженной степенью модальности), в то время как новости - это то, что было «на самом деле», высшая форма медиа-реальности. Просмотр телевизионных новостей требует более высокого уровня коммуникативной компетентности, чем просмотр всех других передач, и дети усваивают такого рода навыки в последнюю очередь. Поэтому принципы конструирования новостной реальности являются базовыми для изучения процессов конструирования реальности в массовой коммуникации.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹   Естественно, это касается именно коммуникативных процессов как таковых, а не посланий, которые передаются посредством этих процессов. Так, человек может горячо интересоваться новостями, совершенно не задумываясь, что такое новости как социальный феномен и как делаются новости.

² Dominick J.R. The Dynamics of Mass Communication. 3 ed. - N.Y., 1990. -P. 15-16.

³ Андреев Ю.В. Поэзия мифа и проза истории. - Л., 1990. - С. 120.

Известен уникальный случай, когда эта специфика утилитарных донесений была не просто осознана, но и виртуозно использована, именно стилизация под служебные донесения придает провербиальную безличность и объективность «Запискам» Цезаря о Галльской войне. Не случайно Т. Моммзен заметил, что «объективность изложения здесь не историческая, а это объективность должностного лица». Как известно, "Записки" Цезаря сознательно написаны от третьего лица: «Цезарь

19

сказал», «Цезарь сделал». Цезаря вынудили к публикации служебных донесений для всеобщего сведения действия политических противников, обвинявших его в том, что завоевание Галлии осуществляется им без санкции Сената. Однако его пример остался без подражания. ^ь Марциал. Эпиграммы. IX: 35: 3-4, 11-12.

⁶  Вообще говоря, данное отношение свойственно любой традиционной культуре. Так, очень долго оно сохранялось в культуре отечественной. Еще в начале XIX века И. А. Крылов, которого тоже отличало природное народное здравомыслие, в басне «Три мужика» вполне по-марциаловски высмеивал страсть  к  обсуждению  новостей  из  «большого  мира»  и выводил соответствующую мораль. В середине того же века Илья Ильич Обломов,     персонаж,     демонстративно     укорененный     автором     в традиционной культуре, удивлялся, как можно «на всю жизнь обречь себя на     ежедневное     заряженье    всесветными     новостями!»     и     газет принципиально не читал, что не мешало ему с удовольствием слушать сплетни о своих знакомых  (сцена,  открывающая роман).  И только свойственный большевикам пафос тоталитарной индоктринации своей империи превратил в массовом сознании чтение газет в занятие в высшей степени престижное и уважаемое.

⁷ Innis H. A. The Bias of Communication. - Toronto, 1951. - P. 139.

⁸ Zoonen van L Feminist Media Studies. - L., 1992. - P. 125.

⁹  Coo ley С.Я. The Significance of Communication // Public Opinion & Communication. N.Y., 1950. -P. 153.

¹⁰ Для примера приведем характерное высказывание Генри Торо: «... мы изо всех сил стремимся проложить туннель под Атлантикой и сделать Старый свет на несколько недель ближе к Новому; но не исключено, что первая новость, которая просочится в огромное, широко распахнутое американское ухо, будет состоять в том, что у принцессы Аделаиды коклюш».

¹¹  lyengar Sh. Is Anyone Responsible? How Television Frames Political Is­sues. - Chicago, 1991. -P. 1.

II. ПРОБЛЕМА КОНСТРУИРОВАНИЯ РЕАЛЬНОСТИ ГЛАЗАМИ ЖУРНАЛИСТСКОГО СООБЩЕСТВА:

ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ АНГЛО-АМЕРИКАНСКАЯ ТРАДИЦИЯ

Сразу же подчеркнем. что исследование процессов конструирования реальности в массовой коммуникации осуществляется отнюдь не с чистого листа. Существует мощная профессиональная рефлексивная традиция в отношении сбора и трансляции новостей, и исследователи вынуждены определяться по отношению к ней. Как всякая специализированная рациональная деятельность, деятельность по производству новостей не сводится к набору рецептов и сумме доведенных до автоматизма навыков, но включает в себя рефлексивный элемент, являющийся неотъемлемой частью общего для всех производителей новостей («newsmakers») запаса знаний и отделяющий их как «посвященных» в тайны ремесла от «мирян», которым эти тайны по определению недоступны. Чрезвычайно важно, что именно в результате рефлексии происходит тематизация и кодификация норм профессиональной деятельности и в рамках профессиональной традиции возникает нормативная концепция, т.е. формируется образ идеального профессионала, которому реальные профессионалы стремятся в той или иной степени соответствовать.

Исследователь, принимающийся за анализ новостей, не может игнорировать эту профессиональную рефлексию и порожденную ей нормативную концепцию. Насколько явно и осознанно будет осуществляться его самоопределение по отношению к этим составляющим журналистской традиции, во многом зависит от того, в рамках какой социально-философской парадигмы он

21

работает. Как правило, интересом к профессиональной рефлексии отличаются социально-философские направления, альтернативные по отношению к господствующему в теориях массовой коммуникации структурному функционализму. Особенно успешно работает с рефлексивными элементами профессиональной традиции социальная феноменология, которой вообще свойственен интерес к профессиональным и корпоративным способам конструирования реальности.

Отношение исследователей, работающих в господствующей позитивистской парадигме, к профессиональной традиции является более сложным: как известно, данная парадигма решительно игнорирует тот самоочевидный для социальной феноменологии факт, что «понятия, формируемые общественной наукой, являются конструкциями конструкций, образованных в обыденном сознании действующих на социальной сцене людей»¹. Профессиональная традиция не устраивает исследователей, стоящих на позитивистских позициях, поскольку ее рефлексивность весьма далека от того идеала строгой научности, который рекомендуется позитивизмом.

Поэтому в рамках господствующей парадигмы исследователям приходится идти на определенные уловки. Так, для того чтобы «втиснуть»   профессиональную   традицию   в   рамки    научной дисциплины,  Д.   Макквайл,   автор   фундаментального  учебника «Введение в теорию массовой коммуникации», был вынужден превратить ее в набор теорий, предварительно расширив значение этого термина до «любого набора идей, позволяющих осмыслить то или иное явление»². Таким способом ему удалось ввести в рамки описываемой  дисциплины  наряду со строго  научными теориями  еще  и  теории   нормативные,   предписывающие,   как следует    функционировать    масс-медиа,    чтобы    в    обществе воспроизводились те или иные социальные ценности и тем самым

22

обеспечивалась легитимация масс-медиа как социального института, а также теории операциональные, т.е. те «практические идеи», которые были накоплены и применяются практиками массовой коммуникации при производстве посланий. С помощью этой терминологической уловки Д. Макквайлу ввел в сферу анализа как рецептурную составляющую профессионального запаса знаний (под названием «операциональные теории»), так и его рефлексивную составляющую (под названием «нормативные теории»).

В отличие от сторонников позитивизма, исследователи, работающие в рамках альтернативных парадигм (прежде всего социальной феноменологии и постструктурализма), прямо ориентированы на изучение профессиональной традиции во всей ее полноте. При этом и феноменологические, и постструктуралист-ские исследования отличаются подчеркнутым эмпиризмом и базируются на включенном наблюдении и плотном этнографическом описании процесса производства новостей. Выводы, к которым приходят исследователи, изучающие конструкты, работающие в сознании производителей новостей, могут быть полярны по содержанию, что связано со спецификой не только различных социально-философских направлений (как известно, если социальная феноменология практически игнорирует проблему социального конфликта, то постструктурализм склонен подозрительно относиться к любому социальному консенсусу, полагая, что за ним скрывается «доминирование»), но и тех профессиональных традиций, которые становятся предметом анализа.

Вообще говоря, профессиональное производство новостей может осуществляться самыми разными способами, в зависимости от более общего социально-культурного контекста (национальной культурной традиции, политического режима и т.д.), задающего

23

внешние нормативные рамки существованию и развитию масс-медиа.  В  классической работе У.  Шрамма,  Ф.  Сиберта и  Т. Питерсона «Четыре теории прессы» сформулирован тезис о том, что «пресса всегда принимает форму и окраску тех социальных и политических структур, в рамках которых она функционирует»³. Тем не менее один профессиональный вариант, а именно англо­американский, имеет особый, выделенный статус по отношению ко   всем   другим   разновидностям   той   же   профессиональной традиции: все прочие варианты определяются по отношению к нему и различаются в зависимости от того, насколько от него удаляются или с  ним совместимы.  Это удаление может быть максимальным, как в случае с советской нормативной традицией «партийной журналистики», но даже в этом случае партийная журналистика      считает      нужным      противопоставить      себя «продажной буржуазной журналистике»,  как на рефлексивном («служба   народу»   вместо    «службы    капиталу»),   так   и   на рецептурном  («отражение действительности  в  ее развитии»  и «обличение» вместо «погони за сенсациями») уровне. Базовый англо-американский   вариант,   даже   описанный   на   советском новоязе, тем не менее остается таковым и относительно него и происходит самоопределение. Характерно, что именно в данной логике  выстроена  известная  работа  В.И.   Ленина  «Партийная организация    и   партийная    литература»,    задавшая    основные параметры советской журналистской традиции.

Англо-американская профессиональная традиция складывалась ' в весьма специфическом социокультурном контексте. В силу ряда исторических причин, связанных с очень ранним формированием гражданского общества, в Англии и США средства массовой информации довольно быстро освободились от прямого влияния и непосредственного вмешательства государства. Соответственно в англо-американской профессиональной традиции основопола-

24

гающее значение приобрела так называемая «либертарианская» нормативная концепция прессы, предполагающая, что пресса работает по законам рыночного спроса и предложения и снабжает потребителей товаром, хотя товар этот особого рода. Поэтому «рынок идей» должен функционировать по тем же законам, что и рынок товаров, т.е. на основе принципа «laissez faire», а всякое ограничение свободы печати является тем лекарством, которое хуже самой болезни, тогда как рыночная конкуренция обеспечит ''естественный отбор" лучших изданий и вымирание худших.

Характерно, что основы данной нормативной концепции, несмотря на ее воинствующий прагматизм, носят выраженный религиозный характер и связаны с исходным для протестантизма тезисом о том, что Бог даровал каждому человеку способность самостоятельно отличать добро от зла и отыскивать истину. Чтобы реализовать эту способность, как сформулировал Дж. Мильтон в «Ареопагитиках», человек нуждается в полной и подробной информации, которую ему и предоставляет пресса. Покушение на свободу печати в этом контексте выступает как покушение на божественные прерогативы: фактически цензор присваивает себе такие божественные атрибуты, как всеведение и непогрешимость, что совершенно недопустимо. В дальнейшем сторонники либертарианской модели перешли от теологических обоснований к ссылкам на естественные права человека, на то, что с помощью прессы осуществляется контроль за власть предержащими и тем самым достигается «наибольшее благо для наибольшего числа людей», а также на то, что всякая истина становится догмой, если ее не оспаривать. Короче говоря, в аргументах, доказывающих полную недопустимость какого-либо государственного вмешательства в дела прессы, недостатка не наблюдалось, но все они базировались на тезисе о том, что свобода печати означает ничем не ограниченную конкуренцию на рынке идей и что в

25

результате этой конкуренции осуществляется процесс возвращения к Истине.

Однако, как это ни парадоксально, либертарианская традиция не выдержала напора подлинно массовой прессы. Она была ориентирована на престижную буржуазную прессу, рассчитанную на «просвещенную публику», и предлагающую этой публике не столько факты, сколько их партийную интерпретацию. В рамки данной концепции идеально укладывалась лондонская "Тайме" (которую Э. Троллоп, в отличие от других викторианских классиков, очень интересовавшийся публичной сферой, описал под видом всемогущего «Юпитера», газеты, «способной опрокинуть министерство и ввергнуть в уныние целую страну»⁴), но отнюдь не нью-йоркская «Сан», первая представительница массовой «пенни-прессы». Оказалось, что ничем не ограниченная торговля идеями приводит к многочисленным фальсификациям, погоне за «жареными фактами», смакованию крови и насилия и, что самое печальное, к демонстративному игнорированию классической публичной сферы в пользу сферы околопубличной и вовсе частной. При этом массовая пресса, к 90-м годам XIX века получившая название «желтой», хотя (пока) и не претендовала на то, чтобы «опрокидывать министерства», была вполне реальной силой, успешно спекулирующей на иррациональной составляющей общественного мнения ;

Осознанию того, что массовая информация - далеко не обычный товар, немало способствовало появление электронных. СМИ: последние, в отличие от газет, распространяются (точнее, распространялись до начала 80-х годов) по жестко ограниченному числу каналов, поэтому конкуренция по технологическим причинам ограничивается и возникает проблема контроля за распределением каналов между пользователями. Таким образом, с появлением электронных средств массовой коммуникации

26

государство было буквально вынуждено взять на себя ряд контрольных функций и вмешаться в коммуникативные процессы.

Степень вмешательства государства в деятельность средств массовой информации оказалась в Англии и Америке весьма различной, несмотря на их исходную культурно-историческую близость.

Американские конгрессмены, воспитанные на Первой поправке к американской конституции, сопротивлялись идее государственного вмешательства в деятельность электронных масс-медиа до последней возможности, и только когда разноголосица в «диком» радиоэфире стала совершенно невыносимой, согласились на признание эфира «общественным достоянием» и на издание «Акта о Радио» (1927), который свел проблему регулирования вещания к упорядочиванию частот, используемых радиостанциями, с целью ликвидировать «шум в эфире». Для этого была создана Федеральная комиссия по радио (предшественница современной Федеральной комиссии по коммуникации), в задачу которой входила выдача лицензий на вещание. Одновременно Федеральной комиссии было предписано следить, чтобы вещание велось в интересах общей пользы, и она получила право в случае невыполнения этого требования отбирать вещательную лицензию. Впрочем, за всю историю Федеральной комиссии по коммуникации она не отобрала ни одной лицензии. Тем не менее идея эфира как общественного достояния и требование вещания в интересах общей пользы означали принципиальный отход от классической либертарианской позиции.

Та лее самая идея общей пользы в Англии была трансформирована в идеал «вещания, служащего общественным интересам», которое основано на географической универсальности (к вещанию должен иметь доступ каждый), учитывает интересы и

27

вкусы       всех,       включая       меньшинства,       характеризуется принципиальной       политической       неангажированностью       и конкурентной борьбой за качество программ, а не за количество зрителей.   Воплощением   принципов   служения   общественным интересам стало создание Британской вещательной корпорации, организации,   юридически   независимой   от   правительства   и существующей на средства, отчисляемые зрителями. В отличие от американских вещательных корпораций, ВВС была самим своим статусом поставлена над аудиторией, которую она должна была «развлекая, просвещать». Идея «просвещения украдкой», которую отстаивал  основатель   ВВС   Дж.   Рейт,   предполагала,   что   эта корпорация не станет опускаться до уровня аудитории, а наоборот, будет незаметно и ненавязчиво подтягивать ее до своего уровня. По мнению М. Уилера, основные программные принципы ВВС были  заимствованы   из  книги  Мэтью  Арнольда  «Культура  и анархия» (1867), которая была проникнута опасениями, что в результате появления массовой культуры высокая культура будет обречена на гибель. В целом ВВС (как и ее основной конкурент ITN) существовала и существует в мире «юридических статутов, парламентских комитетов, отчетов и нормативов»⁶, но при этом воспринимается как принципиально не ангажированное и стоящее не только над аудиторией, но и над государством образование, которое  можно  обвинять  в  излишней  бюрократизированное™, пытаться  подвергать  дерегуляции   и  коммерциализации,   но  в деятельность которого прямо вмешаться нельзя.

Таким образом, в отличие от прессы электронные средства массовой коммуникации в Англии и Америке с самого начала стали контролироваться государством, хотя с точки зрения континентальной европейской традиции такой контроль был минимальным

Появление массовой «желтой прессы», а затем электронных средств массовой информации поставило перед журналистским сообществом проблему интериоризации идеи общей пользы англо-американская журналистика постепенно стала ориентироваться на нормативную концепцию социальной ответственности масс-медиа, согласно которой журналисты не поставляют на рынок особый товар, но отстаивают общий интерес и поэтому должны нести ответственность за свои действия.

Предполагалось, что журналисты, сознавая свою ответственность перед обществом, сами выработают принципы и нормы корпоративного поведения и будут следить за тем, чтобы они соблюдались всеми членами корпорации. Государство тем самым получит возможность сохранить позицию невмешательства, полностью положившись на социальную вменяемость корпорации и ее способность наказывать за отклоняющееся поведение моральными санкциями. К компетенции государства относятся только случаи клеветы и вмешательства в частную жизнь, которые по определению означают, что журналистика вышла за пределы публичной сферы и подлежит наказанию в судебном порядке, а также случаи так называемой «явной и наличествующей угрозы»⁷, когда действия средств массовой коммуникации могут нарушить общественное спокойствие и привести к «реальным бедствиям» (именно «явной и наличествующей угрозой» оправдывается введение цензуры в военное время). Иными словами, согласно концепции социальной ответственности «правительство должно вмешиваться, только когда необходимость велика, а ставки высоки, и даже тогда оно должно вмешиваться осторожно»⁸.

Наиболее полная формулировка концепции социальной ответственности масс-медиа, как ее понимает американская традиция, содержится в отчете 1946 года, подготовленном

28

К)

общественной Комиссией по свободе печати. Согласно этому отчету, средства массовой информации представляют собой «форум для обмена мнениями и критики» и поэтому обязаны давать «полное, правдивое, понятное и доступное описание ежедневных событий», отстаивать цели и ценности общества в целом и избегать поощрения насилия, преступности и публичных беспорядков⁹. Данные идеи легли и в основу Международного кодекса профессиональной жзфналистской этики, принятого

ЮНЕСКО.

Таким образом. в англо-американских масс-медиа внутрикорпоративные нормы приобрели «руководящий и направляющий» статус, вполне эквивалентный принципу партийности в советских средствах массовой информации и пропаганды. Отсюда высокая степень разработанности этих норм и достаточно раннее обращение к рефлексии над ними. Если учесть, что теория массовой коммуникации как научная дисциплина в целом изначально сформировалась и получила наибольшее развитие именно в США, не вызывает удивления, что исследование новостей проходило под знаком именно американской традиции.

В ее рамках очень четко сформулированы операциональные требования к качеству новостей, к тому, что американская Комиссия по свободе печати назвала «полным, правдивым, понятным и доступным описанием ежедневных событий». Эти требования подразумевают прежде всего, что репортер обязан бытв объективным, т.е. занимать по отношению к освещаемым им событиям беспристрастную (отстраненную и незаинтересованную) позицию и при этом давать максимально точную картину реальности. Иными словами, требование объективности включает в себя два аспекта: нейтральность позиции и фактическую точность. В соответствии с требованием нейтральности репортер

30

не имеет права становиться на чью-либо сторону, проявлять личную заинтересованность и обязан осветить все возможные точки зрения на предмет. Требование фактической точности предполагает, что репортер должен тщательно проверять все источники информации, проводить четкое разграничение между изложением фактов и их трактовкой, стремиться к максимальной полноте изложения и ни в коем случае не скрывать сколько-нибудь значимую информацию.

Нетрудно заметить, что оба операциональных требования подразумевают, что новости являются максимально точным и неискаженным отражением реальных событий. Процесс массовой коммуникации в публичной сфере тем самым можно схематически описать следующим образом: реальные события => их отражение в новостях :=> представление публике. Только имея максимально полную и беспристрастную картину происходящего, граждане могут выработать рациональное и хорошо продуманное отношение к нему, а в случае необходимости - принять взвешенное решение. Иными словами, средства массовой коммуникации, объективно отражая реальные события, обеспечивают нормальное функционирование гражданского общества и представительной демократии, поскольку эти структуры предполагают равное (и равномерное) распределение знания об обществе, когда всякий гражданин хорошо информирован и способен как к участию в обсуждении, так и к принятию решений. Средства массовой информации следует оценивать в зависимости от того, насколько они соответствуют операциональным требованиям объективности, и сама корпорация производителей новостей должна беспощадно карать тех, кто позволяет себе отступления от нормы. Идеологическая              ангажированность              автоматически

рассматривается    как    нарушение    требования    нейтральности

позиции и потом)   должна караться так же, как сознательное искажение и передергивание фактов.

Однако   в   этом   четком   и   на   первый   взгляд   совершенно безупречном образце профессиональной рефлексии всегда имелось и имеется до сих пор весьма важное «слепое пятно». Поскольку далеко не все случающиеся в мире события получают объективное и беспристрастное отражение в масс-медиа, вполне естественно возникает вопрос, по каким критериям журналисты определяют, что достойно перевода из статуса события  («event»)  в  статус новости («news»), а что нет. Но как раз этот вопрос и остается совершенно не проясненным — относительно того, что считать, а что   не   считать    новостями,    существует   некий   молчаливый консенсус, причем предполагается, _ччто те, кто принадлежит к корпорации производителей новостей, чувствуют это интуитивно (именно развитая интуиция и отличает опытного репортера от начинающего), а «мирянам» это знать не обязательно, они вполне могут довериться чутью и интуиции посвященных. Подчеркнем, что   ссылки   на   интуицию   являются   особенностью   именно традиции     социальной     ответственности.     Для     журналиста, руководствующегося принципом партийности, ответ на вопрос о том, какие события достойны статуса новостей, будет выглядеть несколько иначе, поскольку для него существует вполне реальная инстанция, придающая тот или иной статус происходящему и определяющая,  что  является  просто  событием,  что  событием-новостью, а чему следует присвоить статус «не-события» и даже «не-существования».   В   американской  традиции  такая  высшая инстанция отсутствует, ее роль выполняет внутрикорпоративное общественное мнение, которое в каждом конкретном случае заново определяет верность интуитивного выбора отдельного журналиста. Таким образом, анализируемая профессиональная новостная традиция     является      весьма      парадоксальным      сочетанием

32

объективизма с интуитивизмом. В результате столь же парадоксальный характер начинает носить и рефлексия над этой традицией.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹  Шюц А. Формирование понятия и теории в общественных науках // Американская социологическая мысль, - М, 1994. - С. 494.

² McQuial D. Mass Communication Theory. - L., 1994. - P. 14.

³ Шрамм У., Сиберт Ф., Питерсон Т. Четыре теории прессы. - М., 1993. -С.16.

⁴  Trollope A. Framley Parsonage. - L., 1994. - P. 228. He менее характерно, что, с точки зрения А. Троллопа, на межличностном уровне могущество «Юпитера» полностью блокируется: когда «Юпитер» обрушивает свой гнев на главного героя, тот довольно скоро обнаруживает, что «солнце согревает его своими лучами так же жарко, как если бы статья и вовсе не была написана; и что всего важнее, не только солнце в небесах... но и солнце их избранного круга» (Op. cit. P. 478). «Юпитер» всемогущ только в публичной сфере.

Классическим примером деятельности "желтой прессы" в этом направлении считаются действия конкурировавших между собой газетных концернов Дж. Пулитцера и У. Р. Херста, приведшие к превращению испано-американского конфликта 1898 г. в полноценную войну: с целью повышения тиражей они разжигали антииспанскую истерию и в конце концов так накалили общественную атмосферу, что произошел взрыв. ⁶ Wheeler M. Politics & the Mass Media. - Oxford, 1997. - P. 89.

Термин «явная и наличествующая угроза» был введен в 1919 году в деле "Шенк против Соединенных Штатов" именно для обоснования тех ситуаций, когда свобода мнений может быть ограничена. ^ь Шрамм У., Сиберт Ф., Питерсон Т, Указ. соч. С. 146. ⁹ См.; Hutchins R. Commission on the Freedom of the Press // A Free & Re­sponsible Press. - Chicago, 1947.

III. РЕФЛЕКСИЯ НАД ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ

ТРАДИЦИЕЙ: КОНСТРУИРОВАНИЕ ИЛИ ОТРАЖЕНИЕ?

Рефлексия над профессиональной традицией начинается тогда, когда  эта  традиция,   с   одной   стороны,   принимает   зрелые   и развитые формы, а с другой - начинает в силу этого порождать внутри себя противоречия. Именно такая ситуация складывается в США   после   Первой   мировой   войны.   Военная   эпоха   с   ее невиданной   до  той   поры   интенсивностью   и   эффективностью массовой     пропаганды     (в     которой     наряду     с     газетами использовались листовки, военная кинохроника и агитационные фильмы, «четырехминутные агитаторы», постеры и наклейки, т.е. весь     джентльменский     набор     современной     политической пропаганды)   и   столь   же   невиданными   ограничениями   на деятельность средств массовой информации (в США, впрочем, они во многом носили характер самоцензуры) породила острейшую потребность    в    профессиональной   рефлексии:    производители новостей впервые в полной мере осознали, оружие какой силы находится в их руках. В то же время стало очевидно, что время, когда   любой   гражданин   мог   с   помощью   печатного   пресса выражать свое личное мнение и участвовать в конкуренции на рынке    идей,    безвозвратно    ушло    в    прошлое    и    массовая коммуникация    окончательно    превратилась    в    разновидность* крупного монополистического бизнеса.

После Первой мировой войны не только в Европе, но и в Америке становится популярной так называемая «теория шприца», которая исходит из того, что в условиях атомизированного общества массовая коммуникация выполняет функцию компенсации и замещения разрушенных социальных связей и в

силу этого оказывает на каждого отдельного изолированного индивида ничем не опосредованное влияние, которому он совершенно не в состоянии противостоять¹. Именно в то время появилась базовая для американской традиции как работа У. Липпмана «Общественное мнение» (1922).

У. Липпман был не академическим исследователем, а профессиональным (и очень успешным) журналистом и его книга может рассматриваться в качестве образца именно профессиональной саморефлексии. Отметим, что мы пользовались четырнадцатым (!) изданием данной книги, вышедшим в 1954 году. Еще раз подчеркнем, что У. Липпман подвергает рефлексии вполне зрелую профессиональную традицию, уже успевшую пройти испытание Первой мировой войной. Правда, с современной точки зрения, эта традиция была усеченной и не вполне полноценной. В мире Липпмана полностью доминирует пресса, а радио называется «беспроволочным телеграфом» и служит подсобным инструментом для передачи новостей в газеты, т.е. еще не успело превратиться в средство массовой коммуникации. Однако Липпман, как и положено первопроходцу и провидцу, сумел осуществить полноценную рефлексию даже на столь ограниченном материале.

Первая мировая война подтолкнула У. Липпмана к размышлениям о том, какую роль играют газетные новости в формировании «псевдо-окружающей среды» («pseudo-environment») современного человека. Его книгу открывает эффектный образ: представьте себе, пишет Липпман, остров в океане, на котором живут немцы, англичане и французы. У каждого из них имеется в голове образ внешнего мира, в соответствии с которым определяются цели, планируются действия и предвидится будущее. И вот, с опозданием на полтора месяца, пароход доставляет им газеты за август 1914 года, из

35

которых они узнают, что «уже шесть недель те из них, кого называют англичанами и французами, сражаются в защиту Святости Договоров против тех, кого называют немцами. Шесть странных недель они жили как друзья, в то время как на самом деле были врагами».² Иными словами, между образом внешнего мира, существовавшим в головах людей, и им самим, каков он «на самом деле», возникло радикальное расхождение.

Образ «мнимых друзей - реальных врагов» понадобился У.

Липпману, чтобы подчеркнуть, что реальное поведение человека

определяется реакцией не на стимулы внешнего мира, а на картину

этого     мира,     имеющуюся     у     него     в     голове:     человек

приспосабливается не к окружению, а к псевдо-окружению, и акт

приспособления     всегда     опосредован.      Липпман      впервые

сформулировал многократно с тех пор повторявшийся тезис о том,

что большая часть мира находится за пределами достижимости

современного   человека   («beyond   our   reach»),   поэтому   он   в

принципе не в состоянии осуществить верификацию тех сведений,

которые доходят до него через средства массовой коммуникации.

Именно потому, что он не может их проверить, он вынужден им

доверять. Это дает средствам массовой информации и отдельным

журналистам почти неограниченные возможности по созданию в

сознании     людей     «псевдо-картины»     мира.     Озабоченность

проблемами  верификации  четко  демонстрирует,   что  Липпман

мыслит в рамках позитивизма, являющегося для США базовой

философской традицией, как бы растворенной в интеллектуальной⁴

атмосфере страны .

Свою идею У. Липпман обосновывает также вполне в позитивистском духе: существование псевдо-окружения он, в полном соответствии с популярным в начале века принципом экономии мышления, объяснял тем, что реальный мир слишком велик, сложен и изменчив, чтобы мы могли охватить его в его

целостности. Человек вынужден создавать его упрощенную модель и ориентироваться в пространстве, уже исходя из нее.

У. Липпман снова и снова повторяет, что именно для ориентации в недоступном для нас мире и существуют газеты Современное «Великое общество» в буквальном смысле недоступно ни зрению, ни воображению, ни тем более интуитивному постижению. Только политические идеалисты могут воображать, что в таком обществе простой гражданин способен своим умом «дойти до самой сути» и спонтанно выработать отношение к происходящим где-то далеко событиям или же к сложным и не затрагивающим его непосредственно общественным проблемам. На самом деле «истина об отдаленных событиях или сложных проблемах вовсе не самоочевидна, а средства сбора информации о них носят специализированный технический характер и стоят больших денег»³.

Осознание этого факта позволяет понять, что новости вовсе не являются простым отражением того, что происходит на самом деле, а представляют собой особого рода конструкт, замещающий реальность. Именно поэтому они выступают в качестве базового элемента псевдо-окружения. Поскольку в Великом обществе новости как конструкт являются товаром, их формирование осуществляется по законам спроса и предложения. Они должны отвечать тому упрощенному представлению о мире и тем стереотипным образам отдельных его частей, которые имеются у главного покупателя новостей — среднего класса. Специфика спроса определяет структуру предложения, поэтому любое событие описывается в новостях не изнутри, с точки зрения его участников, а извне, в плане того, как оно может повлиять на повседневную жизнь читателей, и в соответствии с их стереотипами. Например, рассказывая о забастовке, газеты менее всего озабочены тем сложным комплексом социальных причин, который подтолкнул ее

36

участников к этой акции. Вместо этого они сообщают о тех действиях забастовщиков, которые соответствуют сложившемуся у читателей стереотипному представлению о том, как должны вести себя люди в таких обстоятельствах, и затрагивают только те аспекты забастовки, которые нарушают рутину повседневной жизни читателей (например, затрудняя их проезд по городу) Обвинять их в том. что они служат интересам Большого Бизнеса бессмысленно              они просто обеспечивают успешное

распространение тиража.

Пресса  вынуждена  использовать   стереотипы   не  только  по внешним (ожидания читателей), но и по внутренним причинам. На редакции    газет    ежедневно    обрушивается    огромный    поток информации,    из    которой    необходимо    в    течение    крайне ограниченного  времени  отобрать  то,  что  быстро  и  наверняка привлечет внимание читателей. Поэтому, замечает У. Липпман, «без стандартизации, без стереотипов, без рутинных суждений, без совершенно безжалостного упрощения сложностей любой редактор вскоре умер бы от перевозбуждения»⁴. Там, где по тем или иным причинам эта техника не срабатывает, налаженная машина по производству    новостей    начинает    буксовать.     По    меткому замечанию       У.Липпмана,        труднее        всего        отправлять корреспонденции о хаосе, особенно если это изменяющийся хаос. Так, события в революционной России превратились в новости и попали на первые страницы газет только тогда, когда военным цензорам и пропагандистам удалось выработать стереотипы  и отношении этих событий.

Последнее, между прочим, означает, что пресса не просто конструирует реальность в соответствии с ожиданиями публики, но сознательно манипулирует этими ожиданиями. Такая возможность у нее имеется потому, что рядовой член общества готов уделить совсем немного своего времени и внимания

происходящему в недоступном ему мире (мало кто тратит на чтение газет больше получаса в день) и плохо ориентируется в нем, что дает прессе значительную свобод}' действий в контроле за тем ручейком информации, который достигает сознания обывателя. Прежде всего, манипулируя словами, журналисты «слепляют» стереотипы между собой, блокируя непредубежденный взгляд и независимое суждение. .Возможна и прямая цензура неугодных фактов, их замалчивание или искажение, поскольку они недоступны рядовому читателю и не слишком интересуют его В результате дефектная структура общественного мнения, изначально склонного к упрощению, и следовательно, к искажению реальности, усиливается и закрепляется, в результате чего оно перестает выполнять свои функции в системе представительной демократии. Из-за отсутствия компетентного общественного мнения основания представительной демократии как бы повисают в воздухе, а общество запутывается в паутине все усложняющихся и все более неразрешимых социальных проблем

До сих пор мы излагали те взгляды У. Липпмана на природ} новостей в качестве феномена Великого общества, которые связаны с радикальным переосмыслением профессионального представления о новостях как беспристрастном и полном отражении реальности. Липпман показывает, как в силу совершенно определенных социальных причин новости не отражают реальность, а конструируют свой особый, параллельный мир. Это открытие он сделал, анализируя функционирование интуитивной составляющей профессиональной традиции: оказалось, что интуиция репортера задается вполне конкретными обстоятельствами и представляет собой доведенное до автоматизма умение оперировать стереотипами, составляя из них те или иные конфигурации.

Однако выводы, к которым пришел У. Липпман, оказались столь неутешительными и даже пугающими, что он почувствовал необходимость в смене угла зрения, в переходе от анализа интуитивного аспекта профессиональной традиции к рассмотрению ее объективистских операциональных требований. Это далось ему легко, поскольку Липпман изначально стремился не к созданию систематизированной теории общественного мнения, а скорее, к возможно более полному описанию его характеристик.

Для   того   чтобы    опровергнуть    собственные   выводы,    У, Липпману пришлось возвратиться к традиционному взгляду на новости как на отражение реальности, но с одной весьма важной, с его точки зрения, оговоркой: новости не отражают события во всей их полноте (этот тезис он подробно и убедительно опроверг), а просто сигнализируют о самом факте этих событий. При этом далеко не обо  всех событиях можно  просигнализировать:   «... чтобы   серия   событий   стала   новостью,   они   должны   стать заметными через тот или иной внешний акт»⁵ (например, наличие социального   конфликта   -   через   забастовку)   и   в   силу   этого «ворваться»  в  поле  зрения  производителей  новостей,   как  бы навязать себя им. Поэтому настоящее внимание привлекает только то, что можно объективно зафиксировать, т.е. взвесить, подсчитать и   четко   обозначить.   Здесь   понятие   объективности   начинает приобретать у    Липпмана отчетливо позитивистские очертания: оказывается,     новости     (во     всяком     случае,     «hard    news»,, описывающие      события,      в      отличие     от      «soft     news», репрезентирующих социальные процессы через биографические истории) должны быть ориентированы на точное знание, добытое строго научными методами. Более того, по мнению   Липпмана, качество новостей «находится в полном соответствии с точностью, с   которой   зафиксировано   событие»   и   поэтому   это   качество

40

«служит показателем степени организованности современного общества»⁶. Иными словами, новости отражают (а не конструируют) реальность, и если это отражение некачественное, то только потому, что общество не организовало правильных процедур сбора и регистрации фактов. Отсюда только шаг до предложения создать при американском правительстве бюро экспертов, которые бы снабжали прессу вполне проверенными и безупречными с научной точки зрения данными. Тем самым было бы покончено с основными пороками существующей прессы -стереотипизацией, драматизацией и цензурированием реальности, и любой гражданин получил бы в свое распоряжение всю информацию, необходимую для эффективной ориентации в недоступном для него мире.

Попытки опереть основания представительной демократии на корпорацию экспертов, которые опосредуют отношения рядового гражданина со слишком сложным для него миром, для американской традиции не новы. Итог этой попытки нетрудно вообразить - всемогущие эксперты-посредники были решительно не в состоянии прижиться на почве американской прессы. В конце концов им пришлось смириться с гораздо более скромной ролью консультантов, которые дают советы только тогда, когда их об этом просят. В то же время масс-медиа ухитрились превратить даже такие строго научные данные, как результаты предвыборных опросов общественного мнения в описание предвыборной гонки кандидатов («horse-racing»), чтобы каждый читатель мог болеть за своего фаворита.

Отторжение средствами массовой информации «подлинно научных» методов, которых только и могли бы обеспечить объективное отражение реальности, наводило исследователей на мысль, что масс-медиа не столько отражают реальность, сколько

41

 

конструируют ее. как бы ни отрицался этот факт на нормативном уровне профессиональной традиции.

При этом если У. Липпман понимал, что конструирование реальности не является чисто субъективным процессом, а порождено вполне определенными социальными и институциональными причинами, то позднейшие исследователи, двигавшиеся в том же русле, сосредоточились на описании как раз субъективного механизма отбора из «случившегося» того, что достойно статуса новостей. Данный механизм получил название «эффекта привратника» («gatekeeping»). В роли привратников, решающих, кого впускать, а кого не впускать в ворота, выступают журналисты и редакторы, бракующие каждый на своем уровне одни происшествия и открывающие доступ в информационные каналы другим. Впервые эту гипотезу выдвинул один из основоположников теории массовой коммуникации как научной дисциплины К. Левин (1947). Он открыл «эффект привратника», анализируя процесс, на первый взгляд чрезвычайно далекий от производства новостей. - процесс принятия семейных решений относительно того, какие продукты из числа предлагаемых местными супермаркетами приобретать. Он обнаружил существование особых зон —- «ворот», в которых происходит отбраковка некоторых возможных вариантов и отбираются для дальнейшего обсуждения другие. Уже в 1950 году Д. М. Уайт с помощью механизма, описанного у К. Левина, проанализировал деятельность редактора газеты, который выступает в качестве; "привратника" по отношению к сообщениям, поступающим в редакцию по телеграфу от крупнейших информационных агентств. В дальнейшем исследователи, работавшие в рамках этой концепции, сосредоточились на изучении того, какие именно факторы как организационного, так и идеологического плана, определяют поведение «привратников» на различных стадиях

42

информационного процесса. При этом неявно предполагалось, что сквозь ряд ворот событие проходит (или не проходит), оставаясь тем же самым событием, каким оно было «на самом деле». Иными словами, на место социального процесса конструирования особой новостной реальности был поставлен субъективный, хотя и детерминированный определенными социальными факторами процесс отбора событий из этой реальности.

Любопытно, что «эффект привратника», как правило, изучался на материале прессы. Электронные средства массовой информации - радио и особенно телевидение - с этой точки зрения практически не исследовались. Весьма характерно, что Д. Уайт построил свои рассуждения на материале, который практически не претерпел изменений со времен У. Липпмана: он показал, как работают с телеграфными сообщениями в провинциальной газете, а не на провинциальной радиостанции, т.е. описал достаточно архаическую даже по тем временам структуру (газету, которая оперативно сообщает новости и в этом смысле конкурирует с электронными масс-медиа).

Действительно, работа газетного редактора позволяет изучать процесс отбора в чистом виде, поскольку на входе и на выходе редактор имеет дело не с «реальной реальностью», а с печатными текстами. В отличие от прессы, редакторы электронными масс-медиа напрямую контактируют с реальностью (поскольку должны принимать решения о том, какие события следует отразить на пленке), а затем работают со снимком этой реальности, который претендует на статус точной копии (зеркального отражения), а не статус текста особого рода.

Данный феномен было описан еще У. Липпманом как «феномен фотографии». Со свойственной ему прозорливостью этот классик коммуникативных исследований как-то заметил, что фотографические снимки «кажутся абсолютно реальными,

43

поскольку мы воображаем, что они достигают нас, минуя всякое человеческое посредничество, и поскольку они являются самой удобоваримой пищей для ума»⁷, не требующей никаких усилий для восприятия. Радиорепортажи, а тем более репортажи телевизионные, также наделены этой характеристикой «предельной удобоваримости», безо всяких усилий со стороны слушателя или зрителя перенося его в эпицентр событий. Когда Э. Р. Мюрроу передавал свой знаменитый радиорепортаж из Лондона во время авиационного налета, сопровождавшие его слова грохот взрывов и завывания сирен полностью создавали эффект присутствия при бомбардировке — слушателю оставалось домыслить сравнительно немного. Появление телевидения избавило его и от этого труда, предложив точную «картинку» события.

Таким образом, электронные масс-медиа, в отличие от прессы, с одной стороны, крайне затрудняли анализ эффекта привратника, а с другой — буквально подталкивали исследователей к изучению того, как посредством микрофона и камеры конструируется новая реальность, а не просто отбираются «интересные факты». Поэтому уже на очень раннем этапе развития телевидения был успешно реализован исследовательский проект, посвященный как раз анализу его работы с реальностью. Мы имеем в виду ставшую впоследствии классической (ссылки на нее содержатся в любом учебнике) работу К. и Г. Лэнгов «День Макартура в Чикаго»(1952). Эти исследователи сравнили между собой¹ впечатления от торжественной встречи и парада в честь героя Второй мировой (и корейской) войны генерала Д. Макартура, у тех, кто непосредственно участвовал в этом события (представителей толпы) и у тех, кто смотрел его трансляцию по телевидению. Они разместили в ключевых пунктах маршрута торжественного кортежа тридцать одного специально

подготовленного свидетеля, которые впоследствии отчитались о своих впечатлениях. Параллельно два эксперта смотрели репортаж о встрече по телевидению и также фиксировали свои впечатления (Следует учесть, что в 1952 году телевизор был предметом престижного потребления и имелся не более чем в 5% американских семейств, доступ в которые был по определению ограничен, а большинство горожан смотрели телевизор в публичных местах, прежде всего в барах, поэтому набрать тридцать одного зрителя в Чикаго того времени было достаточно сложно. Подчеркнем также, что видеозапись еще не была изобретена и репортаж о событии мог быть только прямым - и никакая позднейшая его редактура была невозможна.)

Методологически эксперимент К. и Г. Лэнгов был основан на использовании той оппозиции между личным, неопосредованным знанием о доступном нам мире и опосредованным масс-медиа знанием о мире за пределами нашей достижимости, которая в сфере коммуникативных исследований была впервые сформулирована У. Липпманом. Неявно супруги Лэнг исходили из тезиса о фундаментальном приоритете непосредственного опыта перед опосредованным: именно поэтому первый опыт может служить в качестве критерия истинности второго.

Как показал эксперимент, расхождения между опосредованной телевизионной и неопосредованной «уличной» реальностью оказались радикальными. Если два зрителя сообщили, что видели огромные толпы, с энтузиазмом приветствовавшие народного героя, то тридцать один свидетель провел время в тоскливом ожидании его проезда в компании таких же» как они разочарованных людей, регулярно отпускавших замечания типа «Лучше бы посмотрели это по телевизору». Это позволило К. и Г Лэнгам сделать вывод о том, что телевизионная «перспектива» функционирует по своим особым законам, причем именно показ

44

Дня Макартура по телевидению «способствовал сохранению, а не опровержению ранее сформировавшихся ожиданий» . Иными словами, благодаря появлению телевидения отношения опосредованного и неопосредованного опыта оказались как бы перевернутыми: именно опосредованная телевизионная реальность воспринималась участниками события как подлинная, в то время как «настоящая»            неопосредованная реальность их

разочаровывала.

К. и Г. Лэнги попробовали описать некоторые характерные особенности телевизионной реальности. Так, они отметили, что встреча генерала МакАртура подавалась в соответствии с заранее имевшейся формулой не просто как важное, но как драматическое и величавое событие. Такое впечатление создавалось за счет того, что три часа подряд телекамеры фиксировали только то, что казалось важным операторам, опуская все «ненужные» детали. Когда камера переходила на толпу, для показа отбирались прежде всего самые активные ее члены, причем демонстрация того, как они приветствуют кортеж, дополнялась характерными восклицаниями репортера: «толпа наэлектризована ожиданием», «возникает ощущение, что люди не в силах ждать». При этом основная часть репортажа состояла из крупных и средних планов самого генерала Макартура, что позволяло зрителю заметить мельчайшие детали его поведения и тем самым установить с ним личностную связь (в то время как люди из толпы в лучшем случае видели неясную фигуру, на большей скорости проносящуюся мимо в составе кортежа или жестикулирующую на трибуне). Затем зрители переносили эту личностную связь на толпу и приходили к выводу, что телевизионная перспектива совпадает с реальной, т.е. что толпа видит и чувствует то же, что они сами. Тем самым вуалировался тот факт, что с помощью работы камеры и сопровождавшего ее комментария событие было модифицировано

46

и преобразовано по определенной схеме таким образом, чтобы сбылись заранее сформировавшиеся ожидания зрителей. Самым тревожным обстоятельством, по мнению К. и Г. Лэнгов являлось то, что «телевизионный показ, расширяя поле видения зрителей, не затрагивал контекста, в рамках которого зритель мог истолковать событие»⁹. Иными словами, телевидение, давая зрителю возможность увидеть происходящее с множества не доступных рядовому человеку из толпы точек зрения (например, с высоты птичьего полета или непосредственно из автомобиля генерала) и наделяя его фактической «вездесущностью», в то же время навязывало ему свое толкование увиденного, так что зритель оказывался не в состоянии дать собственную интерпретацию происходящему и полностью зависел от комментатора, тогда как непосредственный участник события, будучи ограничен в своем видении ситуации, в то же время имел возможность истолковывать ее совершенно самостоятельно или вырабатывать свою оценку, обмениваясь мнениями со своим окружением в толпе. Таким образом; телевизионная реальность, в отличие от реальности «подлинной». оказывалась принудительно интерпретированной.

В дальнейшем К. и Г. Лэнги посвятили еще несколько работ телевизионному конструированию реальности. В частности, они впервые описали, каким образом логика телевидения подчинила себе логику реальности в ходе прямой трансляции с конвентов республиканской и демократической партии в 1952 году (первая трансляция событий такого рода в истории американского телевидения). Ими было предложено понятие «стиль показа» как совокупность отдельных приемов, навязывающих зрителю вполне определенный способ интерпретации весьма сложных и противоречивых событий. Например, у зрителей создавалось впечатление, что всем происходящем на демократическом

47

конвенте скрытно управляет Г. Трумэн. При этом они «пребывали в убеждении, что обо всем судят сами и не осознавали, что на них повлиял стиль показа»¹⁰.

Таким образом, К. и Г. Лэнг впервые провели четкое разграничение между реальностью, какова она на самом деле, и реальностью, созданной телевидением и обладающей принудительной интерпретирующей силой по отношению к зрителю. Сама возможность существования последней объясняется наличием у телевидения особых технических возможностей, благодаря которым происходит драматизация повседневной рутины; на эти возможности накладываются усилия комментаторов и операторов, стремящихся соответствовать ожиданиям публики, как они их себе представляют. Данный аспект разработан у К. и Г. Лэнгов слабее всего: их интересовали не столько операциональные нормы деятельности тележурналистов, сколько результаты этой деятельности.

Характерно, что, в отличие от У. Липпмана, озабоченного проблемой операционального исправления медиа-реальности, К. и Г. Лэнги, непосредственно не входившие в только еще формировавшееся журналистское телевизионное сообщество, не ставили перед этим сообществом задачу радикального изменения господствующего стиля показа. Они ограничились констатацией того несомненного с их точки зрения факта, что телевидение способно манипулировать зрителем, подсовывая ему вместо личной оценки позицию, сформированную стилем показа, что неизбежно разрушает основания представительной демократии. Вместо разработки проекта того, как противостоять могуществу этого нового средства массовой информации, они довольствовались меланхолическим замечанием: если мы хотим, чтобы «видеопоказ событий способствовал формированию хорошо информированных граждан, способных реализовывать свои

избирательные права с четким осознанием существующих проблем, то телеиндустрия должна посвятить борьбе за очищение фактического и символического контекста транслируемых событий столько же, если не больше, усилий, сколько она посвящает борьбе за право их ничем не ограниченного показа»¹¹. Чувствовалось, что авторы не слишком верят в способность телеиндустрии к «очищению контекстов» и слабо представляют, в чем это очищение, собственно, должно выражаться.

Попытка К. и Г. Лэнгов проанализировать, как телевидение конструирует реальность, в течение четверти века практически не имела продолжения. Новый прорыв в данном направлении произошел, когда телевизионные новости не просто обрели зрелые формы, но превратились в главный источник информации о том, что происходит в мире за пределами нашей достижимости. Перенос доверия американской аудитории с газет на телевидение происходил постепенно и окончательно завершился к концу 60-х годов, Несколько позднее еще один профессиональный журналист - Э. Дж. Эпштейн - в работе «Новости ниоткуда: телевидение и новости» (1973) предпринял попытку всеобъемлющей профессиональной рефлексии процесса производства телевизионных новостей. Эпштейн двигался в направлении, проложенном У. Липпманом в его книге, и пытался создать своего рода «Общественное мнение» телевизионного века.

«Новости ниоткуда» были написаны на основе серии исследований, осуществленных методом включенного наблюдения за производством новостей на «NBC», «CBS» и «ABC», т.е. на всех трех ведущих американских телекомпаниях 1968-1969 годов, и посвящены тому, как конструируется реальность в ходе производства общенациональных новостей (к тому времени телевидение освоило видеозапись и информационные программы приобрели привычные нам формы).

48

49

Несмотря на явно выраженную позитивистскую ориентацию на эмпирическую верификацию всех теоретических конструктов, Э. Дж. Эпштейн достаточно далеко ушел от позитивистского отождествления подлинной реальности с непосредственным личным опытом. Для того чтобы показать соотношение «подлинной реальности» и реальности телевизионных новостей, Э. Дж. Эпштейн использовал положение о бесконечной интерпретируемости подлинной реальности, которая в этом смысле подобна Протею: «любое событие при сообщении о нем может принимать множество самых различных форм и приобретать радикально различный облик.... не существует одного единственного верного способа сообщать о событиях... сами события вовсе не определяют с неизбежностью форму, в которой о них будет сообщено»¹². Иными словами, не может существовать неправильного описания реальности — вес описания в этом отношении равноправны. Фактически Э. Дж. Эпштейн в неявной форме приблизился к феноменологическому тезису о множественности жизненных миров. В результате он избавил себя от необходимости критиковать новости за неверное отражение реальности и освободил пространство исследования от давления нормативного аспекта профессиональной традиции, что позволило ему целиком сосредоточиться на ее интуитивном аспекте.

Популярная в нормативной традиции «метафора зеркала», предполагающая, что новости отражают реальность также непроизвольно, полно и точно, как зеркало — облик того, кто в> него смотрится, оценивается Э. Дж. Эпштейном как профессиональный самообман, которым телевизионные журналисты тешатся в свободное от работы время. На самом деле специфика новостного стиля показа, по его мнению, определяется не внешней реальностью, которую он, якобы, должен отражать, а серией решений, которые принимаются внутри организации по

50

производству новостей теми или иными ее членами большей частью интуитивно, но в соответствии с определенными неявными правилами (которые информанты Э. Дж Эпштейна охотно объясняли ему после того, как он привлекал их внимание к механизму действия собственной интуиции, т.е. осуществлял тематизацию данного аспекта профессиональной традиции).

Поэтому вместо вопроса, «насколько верно телевизионные новости отражают действительное событие?» (именно этот вопрос больше всего интересовал К. и Г. Лэнгов), Э. Дж. Эпштейн задавал другой вопрос: «...как принимаются решения, на основе которых отбираются, визуализируются и интегрируются в структуру передачи отдельные новости/события?»

Чтобы ответить на этот вопрос, Э. Дж. Эпштейн воспользовался теорией организации Дж. Уилсона, точнее, только одним ее положением - тезисом о том, что нормы организационной деятельности определяются прежде всего внутренними потребностями воспроизводства организации (ее «стремлением к выживанию»), а не внешними по отношению к ней обстоятельствами и не ее долгосрочными целями. Частным телевизионным корпорациям¹³ приходится работать в условиях жесточайшей конкуренции и ограниченности как финансовых, так и людских ресурсов, и, чтобы выжить, они должны постоянно принимать во внимание не только вкусы и потребности зрительской аудитории, но и интересы рекламодателей, расчеты сетевых партнеров (владельцев местных телекомпаний) и требования Федеральной комиссии по коммуникации, озабоченной соображениями общей пользы. Под давлением этих четырех субъектов - зрителей, рекламодателей, сетевых партнеров и государства в лице Федеральной комиссии — телевизионные корпорации интуитивно вырабатывают определенную стратегию,

51

позволяющую им сохранять конкурентоспособность на телевизионном рынке.

Э. Дж. Эпштейн показывает, что в основе данной стратегии лежит объективная ограниченность ресурсов (невозможно послать журналистов с операторами во все места, где гипотетически что-то может произойти), на которую накладывается тот факт, что новости в основном наследуют рейтинг предшествующих программ, а не создают его заново и не пользуются популярностью «сами по себе», и поэтому чересчур активные усилия по повышению качества новостей на самом деле не окупаются (проще вложить эти же средства в шоу или сериал, которые в состоянии привлечь массовую аудиторию/

Чрезвычайно важно, что описываемый профессиональным журналистом Э. Дж. Эпштейном эффект наследования был обнаружен в результате рейтинговых замеров телевизионной аудитории. Иными словами, к моменту написания его труда ориентация на специализированные формы обратной связи между отправителями и адресатами посланий стала неотъемлемой составной частью профессиональной традиции: журналисты легитимировали рейтинги в качестве одной из форм оценки качества их профессиональной деятельности (наряду с мнением журналистского сообщества). Естественно, между мнением профессионалов и результатами рейтинговых замеров могут существовать заметные расхождения (в частности, производители новостей обладают в рамках корпорации очень высоким статусом, несмотря на тезис о том, что информационные программы, по данным производителей рейтингов, сами не в состоянии привлечь зрителей), однако рефлексия над профессиональной традицией требует осмысления обеих форм оценки деятельности ее носителей.

Для Э. Дж. Эпштейна высокий статус производителей новостей _в рамках журналистского сообщества является не более чем романтической профессиональной иллюзией, прикрывающей тот несомненный и малоприятный для самооценки журналистов факт, что для создателей информационных программ главной задачей является сохранение унаследованного рейтинга. Поэтому они делают все, чтобы новости не успели надоесть мало интересующемуся политикой и плохо ориентирующемуся в ней зрителю: подбирают эффектный визуальный ряд (нужно показывать действия, а не «говорящие головы») и придают событию форму нарратива с четкой завязкой и развязкой (по схеме: две противоборствующие стороны сталкиваются, напряжение нарастает до максимума, а затем ослабевает). Какой бы сложной и трудной для восприятия ни была тема, они стремятся сделать сюжет доступным и понятным любому, даже тому, кто в первый раз о ней слышит. С этой целью сложные темы символически репрезентируются через набор привычных для зрителя визуальных стереотипов (например, плохо одетый ребенок символизирует бедность, а полицейский в форме - власть). Внутри организации господствует открыто не формулируемое, но общепринятое мнение, что только при выполнении данных требований новостная передача в состоянии удержать аудиторию, и, следовательно, привлечь рекламодателей.

С другой стороны, высшим функционерам организации необходимо принимать в расчет требования сетевых партнеров, представляющих местные телекомпании (в США до сих пор существуют ограничения на количество телекомпаний, которые могут принадлежать одной телевизионной сети, поэтому сети заключают с местными телекомпаниями договоры на трансляцию своих передач). Местные телекомпания нуждаются прежде всего ^не в локальных, а в общенациональных и международных

52

53

новостях (местные новости они производят сами) и сети ориентируются на эти требования. Однако даже самая богатая сеть не может себе позволить держать корреспондентов повсюду: во всех городах Америки и во всех потенциально интересных точках земного шара. Так. к моменту выхода в свет книги Э. Дж. Эпштейна в США сети охватывали корреспондентскими пунктами только крупнейшие города (Нью-Йорк, Детройт, Чикаго и Лос-Анджелес) и Вашингтон, и основная масса материалов поступала именно оттуда. Следовательно, перед сетями стояла задача «национализации» новостей, полученных из нескольких крупнейших и в силу этого весьма не типичных в социальном и политическом отношении городов Америки. Простейшим способом решения этой задачи являлись использование конкретных репортажей для демонстрации и иллюстрации общенациональных проблем и сборка из таких репортажей специального проблемного блока.

Помимо интересов владельцев частных компаний сети должны были учитывать еще и требование беспристрастности и политической неангажированности (так называемая «доктрина беспристрастности»¹⁴), за соблюдением которого следила Федеральная комиссия по коммуникации. Удовлетворить данному требованию и избежать обвинений в открытой демонстрации политических симпатий, чреватых отзывом лицензии, можно было благодаря широкому использованию техники интервьюирования, когда сюжет как бы собирался из двух интервью - одного «за», другого «против», причем сам репортер должен был принципиально воздерживаться от выводов в чью-либо пользу. В результате под давлением доктрины беспристрастности сформировалась «диалектическая модель» новостного сюжета (причем репортеры всегда были озабочены поиском противоположных мнений, даже если на самом деле большинство

населения придерживалось только одного мнения, а носители второго являлись маргиналами).

В целом все субъекты влияния, формируя для общенациональных телекомпаний вполне определенное поле выживания, задают столь же определенный набор внутриорганизационных оперативных правил, которые очень часто расходятся с нормами поведения, предписываемыми профессиональной традицией. Так, последняя предполагает, что отличительной особенностью новостей является "сиюминутность"; а строятся они вокруг неожиданных и чрезвычайных событий (по схеме: «человек укусил собаку»), поэтому репортер должен стремиться оттеснить конкурентов и первым раздобыть сведения о таких событиях. Однако для того чтобы организация по производству новостей могла нормально функционировать, новости должны носить рутинный и предсказуемый характер, а также складироваться про запас. Только в этом случае организация сможет эффективно использовать имеющиеся ресурсы. Поэтому телекомпании широко опираются на данные информационных агентств и следят за газетными новостями, а в репортерах поощряют не поиски неожиданного и необычайного, а производство «soft news» (которые, в отличие от чрезвычайных «hard news», не могут быстро устареть), т.е. заставляют их действовать вразрез с открыто артикулированными требованиями традиции. Любопытно, что репортеры, вполне осознавая этот факт и в реальности следуя оперативным правилам, тем не менее на словах декларируют верность идеалу «hard news».

Как работают оперативные правила, Э. Дж. Эпштейн показывает на примере «механической» вьетнамской войны (напомним, что книга писалась в разгар боевых действий). Эта война «практически неизменно подавалась как рутинные действия американских патрулей, ни один из которых не был связан с

54

другими и не осуществлял никакого стратегического замысла» : взлетали и садились вертолеты, стреляли в никуда артиллерийские батареи, с завыванием проносились реактивные бомбардировщики и т.п. Этот механический портрет по многом задавался как раз оперативными правилами отбора и редактуры сюжетов из Вьетнама: поскольку доставка пленки занимала много времени и была сопряжена с большими расходами, редакторы требовали сюжетов, которые не могли быть точно датированы. Малые рутинные операции идеально отвечали этому требованию (в отличие от крупных акций, которые всегда четко привязаны во времени). А чтобы зритель не утратил интереса к новостям, война подавалась не столько как вьетнамская, сколько как «американская война в Азии», поэтому вьетнамцы и их проблемы редко фигурировали в сюжетах (точнее, такие сюжеты с ходу браковались).

Таким образом, Э. Дж. Эпштейн пришел к выводу, что в производстве новостей участники процесса руководствуются не открыто сформулированными операциональными стандартами, а неявными оперативными правилами, и при любом столкновении профессиональных стандартов «со структурными ограничениями и логикой организации ... конфликт постоянно разрешается в пользу организационных ценностей»¹⁶ и оперативных правил. То же самое верно в отношении личных ценностей и установок членов организации - они обычно вовсе не принимаются в расчет при принятии решений о производстве и отборе новостей. Чересчур буквальное следование теории социальной ответственности и слишком активное отстаивание доктрины беспристрастности чревато крупными неприятностями. В качестве примера Эпштейн приводит нашумевшую историю с увольнением Ф. Френдли, шефа «CBS news», который решил, что из соображений общей пользы необходимо дать полную трансляцию

56

сенатских слушаний, посвященных вьетнамской войне, и посмел снять с эфира пятый по счету повтор самого популярного американского сериала-«ситкома» «Я люблю Люси», державшего на себе весь дневной эфир «CBS»; как и следовало ожидать, Ф. френдли был практически немедленно уволен.

Случай с Ф. Френдли еще раз подтвердил, что производитель новостей вовсе не является независимым профессионалом, подобным врачу или юристу, которые в своей деятельности руководствуются              операциональными              стандартами,

существующими вне всякой связи с той организацией, в которой они работают. Положение журналистов резко отличается от положения врачей и других представителей свободных профессий, поскольку они не обладают монополией на некое специализированное знание, а выступают в качестве хорошо информированных мирян, наделенных здравым смыслом. Поэтому они не имеют возможности самостоятельно контролировать процесс производства сюжетов, которые постоянно редактируются другими его участниками в соответствии с оперативными правилами и условиями выживания. И до тех пор, пока эти условия будут оставаться неизменными, оперативные правила будут подчинять себе и профессиональные нормы, и личные ценности, а в информационных программах «проблемы нескольких урбанизированных районов будут подаваться как проблемы всей нации, действия будут вытеснять идеи, драматические протесты — реальные противоречия, риторические диалоги — поиски решения проблем ... оригинальные взгляды — взгляды типические»¹⁷. Единственную надежду Эпштейн связывает с телевизионными организациями, которым не приходится бороться за место под солнцем, и прежде всего с общественным телевидением и местными независимыми

57

телекомпаниями, не ограниченными условиями сетевого контракта.

Несмотря на то, что со времени написания работы Э. Дж. Эпштейна прошла почти четверть века, в целом она производит удивительно современное впечатление. Российскому читателю порой трудно избавиться от мысли, что в книге описываются не те оперативные правила, которым подчиняются «NBC» и «CBS», a те, что приняты на «НТВ», самой американизированной нашей телекомпании, и что речь идет не о вьетнамской войне, а о балканском кризисе. В то же время осуществленное автором «Новостей ниоткуда» рассечение профессиональной традиции на недействующий нормативный аспект и работающий интутитивный вряд ли является вполне оправданным.

У Эпштейна оперативные правила управляют слепым пятном профессиональной традиции, т.е. в свернутом, интериоризированном          виде          определяют          основания

профессиональной интуиции, причем эта интуиция неизбежно приходит в противоречие с нормативным аспектом традиции и полностью блокирует его. Радикализм данного вывода отчасти порожден слабой проработанностью его методологических оснований: согласно Эпштейну, конструирование телевизионной реальности целиком подчиняется логике выживания и обусловлено только оперативными правилами Это приводит исследователя к парадоксальному выводу, что само существование телевизионных новостей определяется требованиями, которые предъявляет телевидению такой субъект влияния, как государство в лице Федеральной комиссии и доктрины беспристрастности: если бы выдача лицензий связывалась с требованием соблюдения общих интересов и служения общей пользе, телекомпании вообще не стали бы возиться с такой трудоемкой процедурой, как производство новостей, а ограничились бы только шоу и

 

телевизионными фильмами. Поскольку официальная отмена доктрины беспристрастности при президенте Рейгане отнюдь не привела к исчезновению с американского телевидения информационных программ, а описанный Э. Дж. Эпштейном информационный формат и способы превращений событий в новости были позаимствованы как общественным телевидением, так и независимыми телекомпаниями (и доведены до совершенства независимой кабельной компанией «CNN»), можно предположить, что описанные им оперативные правила детерминированы не только давлением социальных субъектов, формирующих поле выживания частных телекомпаний, но и другими, более глубокими причинами.

В целом анализ работы Э. Дж. Эпштейна показывает, что последовательная рефлексия над профессиональной традицией при условии сохранения позитивистского подхода приводит к заключению о несовместимости реальной журналистской практики и нормативных требований к ней, выдвигаемых в рамках теории социальной ответственности. Подобная внутренняя противоречивость не мешает успешному функционированию данной традиции прежде всего потому, что запас знаний, которым руководствуются журналисты в своей деятельности, является ситуационно и прагматически ориентированным и существующие противоречия могут либо просто не замечаться, либо сознательно аннулироваться¹⁸. Поэтому рефлексия играет в профессиональной традиции парадоксальную роль: она одновременно подрывает ее основания, показывая, что новости «на самом деле» делаются вовсе не так, как должны делаться, и легитимирует эти основания, поскольку в конечном счете направлена на приведение производства новостей в соответствие с нормативным идеалом («новости делаются неправильно, но если внести те или иные изменения, они будут делаться правильно»). Профессиональная

58

59

 

рефлексия, таким образом, может быть отнесена к разряду «очищающе-возрождающей» критики, без которой немыслимо нормальное существование любого ремесла, в том числе и ремесла производителей новостей.

ПРИМЕЧАНИЯ

В    США    сторонником    «теории   шприца»    был   такой   классик американской социологии, как Г. Ласуэлл, причем основные положения этой теории были сформулированы в работе с характерным названием «Технология пропаганды в Мировой войне» (1927). ² Lippman W. Public Opinion. - N.Y., 1954 - P. 3. ³Op. cit. P. 319,

⁴ Op. cit. P. 352.

⁵ Op. cit. P. 339,

⁶ Op. cit. P. 363.

⁷ Op. cit. P 92.

⁸ Long K. & Lang G.E. Politics & TV. - Chicago, 1968. - P. 51.

⁹ Op. cit. P. 76.

⁰ Op. cit. P. 149. В подлиннике употреблена непереводимая игра слов: «viewers believe they have seen for themselves», что можно перевести и как «видят сами», и как «судят сами».

¹¹  Op. cit. P.304.

¹² Epstein E.J. News from Nowhere: Television & the News. - N.Y., 1973. -P. 258,

³ В описываемую Э. Дж. Эпштейном эпоху общественное телевидение («PBS») существовало только на уровне разговоров о его желательности.

¹⁴ Данная доктрина была официально отменена в период «рейганомики» в рамках    стратегии,    направленной    на    максимальное    сокращение государственного   вмешательства   во   все   сферы   жизнедеятельности общества.

¹⁵ Op.cit. P.248.

¹⁶ Op. cit. P. 37.

¹⁷ Op. cit. P. 272.

18   r\

О механизме аннулирования противоречии в повседневном запасе знаний см.: Shutz A., Luckmann Т. The Structure of the Life-World. - L., 1973. -P. 154- 158.

IV. ПОЗИТИВИСТСКИЙ ПОДХОД

К ПРОБЛЕМЕ КОНСТРУИРОВАНИЯ РЕАЛЬНОСТИ:

ГИПОТЕЗА "AGENDA-SETTING"

В отличие от профессиональной рефлексии, американские академические исследования процессов массовой коммуникации изначально были ориентированы не на рассмотрение механизмов отбора и производства посланий, а на анализ их эффективности и меры воздействия на адресата. Концентрация усилий на воздействии отчасти объясняется характером социального заказа, который стоял перед академическими исследователями. Общеизвестно, что в США исследования в сфере массовой коммуникации в значительной степени финансировались американским правительством, заинтересованным в изучении эффективности военной пропаганды как во время Первой, так и во время Второй мировой войны, либо осуществлялись на средства крупных корпораций, которых интересовало, какое воздействие на потребителей оказывает реклама в средствах массовой коммуникации. Большую роль в развитии коммуникативных исследований сыграла также потребность в определении эффективности использования средств массовой информации в ходе предвыборных кампаний.

Эти особенности социального заказа в сочетании с изначальной позитивистской ориентацией на эмпирическую верификацию любого теоретического конструкта привели к тому, что в большинстве академических исследований с 30-х годов преобладали работы, посвященные изучению комплексного воздействия средств массовой информации на индивида в течение определенного промежутка времени. Начало комплексному подход}- было положено еще в классической работе П.

61

 

Лазерсфельда «Выбор народа» (1948), где тезис об опосредованном воздействии электоральной пропаганды на избирателя формулировался применительно ко всем вовлеченным в процесс пропаганды средствам массовой информации без учета их специфики и содержания посланий: «идеи часто передаются от радио и газет лидерам общественного мнения, а от них - менее активным слоям населения»¹. Конечно, П. Лазерсфельд как исследователь,                 отличавшийся                 исключительной

добросовестностью, не мог не отметить, что «поскольку средства массовой информации вообще были способны оказать какое-то влияние на избирателей, радио оказывалось более эффективным, чем пресса»^, прежде всего потому, что радио обеспечивало более живое, более близкое к личному влиянию воздействие, чем газеты. Однако это различие в эффективности между каналами массовой коммуникации было незначительным по сравнению с различием между воздействием посредством СМИ и посредством личного влияния лидеров общественного мнения.

В целом в силу того, что исследователей школы Лазерсфельда интересовал прежде всего конечный результат коммуникативного акта, его когнитивные и поведенческие эффекты, они не концентрировали внимания на особенностях содержания тех или иных посланий и не проводили четкой границы между пропагандой (сообщением идей) и информированием (сообщением фактов), а также не выделяли новости в качестве особого объекта исследования. Принятая в рамках данной школы аксиома о минималистском и опосредованном характере воздействия средств массовой коммуникации на индивида в равной мере относилась ко всем видам посланий.

В ставшей хрестоматийной работе Дж. Клаппера «Воздействие массовой коммуникации» (1960), которая подводит итог англо­американским коммуникативным исследованиям 30-50-х годов,

полностью отсутствуют разделы, посвященные отдельным средствам массовой коммуникации и конкретным типам посланий Выводы Дж. Клаппера относятся в равной мере к газетам, радио и телевидению, одинаково применимы к новостям, «мыльным операм» и шоу и отличаются подчеркнутой сдержанностью и осторожностью: «... массовая коммуникация, как правило, не является необходимым и достаточным источником изменений, но скорее функционирует через сеть опосредующих факторов и влияний», хотя «сохраняются определенные исключительные ситуации, в которых, по-видимому, массовая коммуникация способна оказывать прямое влияние»^,

Характерно, что уже упоминавшияся нами пионерская работа К и Г Лэнгов, в которой анализируется, каким образом телевидение посредством стиля показа новостей конструирует свою особую телевизионную реальность, рассматривается у Дж Клаппера в разделе, посвященном исключительным ситуациям формирования посредством масс-медиа совершенно новых мнений. Эта работа используется для доказательства тезиса о том, что эффективность массовой коммуникации резко повышается, если индивид изначально не имеет никакого или почти никакого представления о тех проблемах, о которых ему сообщают средства массовой информации: респонденты потому так легко поддавались влиянию стиля показа демократического и республиканского конвентов и принимали телевизионную интерпретацию событий, что «хотя они и считали, будто разбираются в политике и несомненно выработали какое-то отношение к партийным конвентам, они само собой никогда ранее не видели ничего подобного» . Иными словами, Дж. Клаппер неявно вводит уже знакомую нам проблему верификации: поскольку индивиды не могут сравнить то, что видят по телевизору, со своим личным опытом, они вынуждены доверяться тому, что им показывают

62

Однако, по мнению Клаппера, такая ситуация носит исключительный характер, а в большинстве случаев средства массовой коммуникации вынуждены работать в условиях избирательности восприятия, давления групповых норм и ценностей и наличия лидеров общественного мнения, что существенно затрудняет их свободу маневра и позволяет аудитории противопоставить навязываемой интерпретации свою собственную.

Тем не менее выход на проблему верификации давал возможность ввести в рамках чисто позитивистского подхода понятие «медиа-реальности», т.е. объединить академическую и профессиональную традиции анализа массовой коммуникации. Это было сделано в рамках гипотезы «установления повестки дня» («agenda-setting»), которую М. Де Флер определил как одну из самых плодотворных и прочно установившихся исследовательских традиций" в рамках господствующей в американских коммуникативных исследованиях позитивистской парадигмы.

Гипотеза установления повестки дня выросла из одного наблюдения, сделанного П. Лазерсфельдом в «Выборе народа». Этот классик коммуникативных исследований обратил внимание на то, что «поскольку средства массовой информации вообще могут способствовать смене позиций, это происходит благодаря переопределению проблем... проблемы, относительно которых люди думали очень мало или не думали вовсе, могут благодаря предвыборной пропаганде приобрести особую важность»⁶. Правда, самого П. Лазерсфельда этот феномен не слишком заинтересовал, поскольку доля тех, кто в ходе предвыборной кампании сменил позицию под воздействием средств массовой коммуникации, была, с его точки зрения, слишком мала. Несколько позже Б. Берельсон пытался развить данное наблюдение П. Лазерсфельда, но также не добился особых результатов. И только через тридцать лет, в 1972

году, М. Маккомбс и Д. Шоу практически заново сформулировали тезис о «функции масс-медиа в установлении повестки дня» .

Согласно данной теории главное воздействие СМИ на аудиторию состоит в «построении повестки дня» («agenda-building»). Когда СМИ обращаются к тем или иным событиям и проблемам, они начинают восприниматься аудиторией в качестве наиболее важных и заслуживающих внимания: в сознании ее членов происходит «воспламенение» («priming») соответствующей проблемной зоны за счет остальных зон. Тем самым формируется соответствующая «повестка дня», т.е. особая медиа-реальность, картина мира, профильтрованная через средства массовой информации. Особенно успешно средства массовой информации формируют повестку дня, когда речь идет о недоступном для нас мире (используется терминология У. Липпмана). Поэтому эффект установления повестки дня можно определить как «акт веры в суждения средств массовой информации»⁸.

Следует учесть, что данный эффект основан не на сознательном анализе зрителем всего богатства данных, которые предоставляют своей аудитории средства массовой информации, а на механическом запоминании тем, которые чаще всего фигурируют в СМИ. Осведомленность о тех или иных проблемах тем самым сводится к акту узнавания: индивид, сталкиваясь с проблемой, воспринимает ее как знакомую, хотя самостоятельно и не в состоянии припомнить, в чем именно она состоит. Данный вывод был сравнительно недавно подтвержден Дж. Когеном, который показал, что президент США в качестве фигуры, постоянно находящейся в центре внимания средств массовой информации и фактически доминирующей в информационном пространстве, также обладает способностью «реструктурировать повестку дня путем привлечения внимания к одним проблемам и отвлечения его от других»⁹. Для достижения подобного эффекта ему даже не

64

65

"~

требуется подробно обосновывать свои приоритеты — достаточно их символического перечисления в ходе публичных выступлений, чтобы общественное мнение сдвинулось в нужную сторону. Таким образом, эффект установления повестки дня носит достаточно поверхностный характер и не предполагает, что в результате воздействия СМИ в сознании индивидов формируется полное и подробное представление об острых общественных проблемах. Средства массовой информации способны внушить ему, что определенные проблемы существуют и являются весьма важными, но далее этого их влияние не простирается.

Это означает, что в основе анализируемой теории лежит не просто представление о массовой коммуникации как процессе конструирования реальности, но и редукционистская схема, сводящая процесс коммуникации к акту привлечения внимания, который понимается по принципу «игры с нулевой суммой»: в каждый данный момент внимание аудитории может быть занято только одной или в лучшем случае несколькими проблемами, поэтому переход к новой теме вызывает неизбежное переключение внимания на нее и потерю интереса к прежним. Не случайно, описывая процесс реструктуризации повестки дня, Д. Коген говорит об «обмене» вниманием между проблемами¹⁰. Общий «капитал» внимания так невелик, что оно не может в равной мере распределиться между всеми проблемами. Вообще-то отношение к массовой коммуникации как акту привлечения внимания характерно скорее для коммерческих исследований аудитории электронных средств массовой информации, в которых с помощью такого показателя, как доля, описывается, как распределяется внимание зрителей между различными каналами. Таким образом, для теории «agenda-setting» характерен такой же прагматический подход к процессу коммуникации, что и для коммерческих исследований, изучающих динамику массовой аудитории.

Собственно, только благодаря данному подходу и стало возможным сочетать позитивистскую парадигму и проблематику конструирования реальности.

Поскольку гипотеза установления повестки дня была разработана в рамках позитивистской парадигмы, исследователи уделяли (и уделяют) главное внимание эмпирическим доказательствам существования данного эффекта и анализу различных форм его проявления. Вопрос о том, как устанавливается повестка дня и происходит отбор значимых с точки зрения производителей новостей проблем, находится за пределами их интереса. То, что средства массовой информации определенным образом работают с поступающими к ним информационными материалами, принимается за эмпирический факт, не нуждающийся в дальнейшем изучении.

Стандартным методом проверки наличия эффекта «agenda set­ting» является разработанный М. Маккомбсом и Д. Шоу «гибридный» метод сопоставления данных, полученных путем контент-анализа содержания телепередач или газетных статей (анализ того, как повестка дня устанавливается посредством радиопередач, по техническим причинам не проводился) и данных социологических опросов, в ходе которых респондентов просили ранжировать социальные и политические проблемы по степени значимости. Если фиксируется статистически значимая корреляция между результатами контент-анализа и итогами опросов, делается вывод о наличии искомого эффекта. При этом применяется специальная методика обработки данных, позволяющая выявить существование казуальной зависимости между содержанием информационных материалов и мнениями респондентов (так называемый «crosslagged correlation analysis», который позволяет определить, насколько та или иная переменная

66

67

в данный промежуток времени похожа или не похожа на другую переменную в другой промежуток времени¹¹).

Однако первые исследования функции масс-медиа по установлению повестки дня показывали только наличие слабых и неустойчивых корреляций между содержанием медиа-посланий и системой приоритетов аудитории, что не позволяло надежно обосновать гипотезу Поэтому ее сторонниками было проведено разделение всех проблем на «навязчивые» и «ненавязчивые». «Навязчивыми» были названы те проблемы, «с которыми люди имеют имеют дело непосредственно и постоянно, такие как инфляция и безработица, и которые приобретают общественную значимость вследствие личного опыта»¹², а «ненавязчивыми» - те, относительно которых у людей нет личного опыта, так что «средства массовой информации выступают в качестве единственного учителя и источника сведений об этих проблемах»¹³ (впервые такое разделение в рамках гипотезы «agenda-setting» было осуществлено Г. Цукером). Совершенно очевидно, что данное разделение основывается на оппозиции «неопосредованный опыт» - «опосредованный опыт», базовой как для профессиональной, так и для академической традиции анализа массовой коммуникации. Только когда оно было осуществлено, было обнаружено наличие «сильных позитивных корреляций в отношении ненавязчивых проблем и слабых и в основном негативных корреляций в отношении навязчивых проблем»¹⁴.

Таким образом, было эмпирически доказано, что средства массовой информации эффективно влияют на аудиторию именно тогда, когда работают с ненавязчивыми проблемами и сюжетами, и значительно менее действенны, когда речь идет о проблемах, с которыми люди непосредственно сталкиваются в повседневной жизни. Иными словами, эффект «agenda-setting" принципиально ограничен. Кроме того, исследователи, работающие в рамках

данной гипотезы, пришли к выводу, что средства массовой информации могут переключать внимание только с одной действительно важной и убедительной проблемы на другую, такую же важную, но не в состоянии вызвать интерес к незначительной и неубедительной проблематике.

В целом гипотеза установления повестки дня предполагает, что средства массовой информации весьма успешно ранжируют в сознании аудитории ненавязчивые, но убедительные темы, но не могут скрыть действительно существующие проблемы, знакомые каждому по личному опыту, и не могут задавать приоритеты и стандарты на пустом месте.

Таким образом, в рамках теории «agenda-setting» в общем признается, что влияние средств массовой информации не выходит за пределы минимального эффекта, постулируемого классическим позитивистским подходом, поскольку СМИ не убеждают и не внушают, а всего лишь создают в сознании индивида образ реальности, относительно которого он самостоятельно ориентируется и принимает практические решения, причем их возможности по конструированию этого образа далеко не безграничны.

Поэтому эмпирические исследования эффекта установления повестки дня направлены на выявление наиболее важных факторов, ограничивающих этот эффект, и тем самым пределов влияния средств массовой информации. Такого рода исследования ведутся в двух основных направлениях:

- социально-психологические эксперименты, анализирующие непосредственное воздействие тех или иных конкретных сообщений (или типов сообщений) на представления зрителей/читателей;

68

69

- социологические исследования, посвященные описанию реальной динамики «agenda-setting» в течение длительного промежутка времени.

Первое направление связано с именем Ш. Ийенгара. Этот исследователь целиком сосредоточился на телевизионных новостях и осуществил целый комплекс экспериментов, направленных на выявление их специфики в установлении повестки дня.

Так, совместно с Д. Киндером он провел известные эксперименты, построенные по принципу конструирования альтернативной политической реальности. Участникам-добровольцам показывали наряду с сюжетами из настоящих информационных программ специально снятые материалы, посвященные тем или иным ненавязчивым проблемам, а затем просили оценить важность этих проблем для страны. Эксперименты проводились как серийно (когда участники смотрели отредактированные новости в течение недели), так и методом «сборки» (когда в течение часа им показывали специально сконструированный информационный блок). Темы, которые использовались для создания альтернативной реальности, изменялись от эксперимента к эксперименту так же, как насыщенность серий и блоков целенаправленно добавленными сюжетами. Параллельно контрольная группа смотрела настоящие новости, не подвергшиеся вмешательству. Затем обе группы просили ответить на стандартный вопросник, посвященный тому, какие политические, социальные и экономические проблемы они считают самыми важными для страны и какие проблемы их больше всего волнуют.

При всех вариациях экспериментальной техники результат получался одинаковый: значение тех проблем, которые «подбрасывались» участникам в ходе эксперимента, в их сознании

 

резко возрастало. Они считали их очень важными для страны, были озабочены ими гораздо больше и полагали, что правительству следует принять особые меры для их решения гораздо чаще, чем члены контрольной группы, причем этот эффект сохранялся и через неделю после окончания эксперимента.

Для того чтобы окончательно убедиться, что «agenda-setting» не является наведенным экспериментальным эффектом, Ш. Ийенгар и Д. Киндер провели неэкспериментальное его тестирование по стандартной методике (результаты контент-анализа были сопоставлены с результатами ряда общенациональных опросов).

Однако Ш. Ийенгар не ограничился простой фиксацией наличия эффекта и уже самостоятельно проанализировал, как влияет на функцию средств массовой информации по установлению повестки дня форма, в которой подаются те или иные проблемы в телевизионных новостях. Он выделил две основные формы организации новостных сюжетов: эпизодическую и тематическую. При эпизодической подаче сюжет «принимает форму описания отдельных происшествий или событийно ориентированного репортажа; общественные проблемы излагаются на примере конкретных случаев»; при тематической подаче, напротив, «общественные проблемы помещаются в более общий или абстрактный контекст» и сюжет «принимает форму аналитического репортажа, направленного на описание общих последствий или условий»¹⁵. Контент-анализ показывает, что в информационных программах преобладают эпизодические сюжеты, а тематические играют второстепенную роль.

Ш. Иейнгар выдвинул предположение, что если содержание новостных сюжетов задает систему приоритетов членов аудитории, то форма их подачи определяет, на кого будет возложена ответственность за решение тех проблем, которые благодаря телевидению вошли в личную повестку дня его

70

71

зрителей. Иными словами, форма подачи сюжета влияет па атрибуцию ответственности. В зависимости от того, как подана проблема - эпизодически или тематически, - зрители склонны возлагать ответственность за ее возникновение и решение либо на общество в целом, государственную власть и конкретных ее представителей, либо на отдельных людей (по схеме «сами виноваты»). Применив уже описанную выше методику предварительного конструирования сюжетов и сюжетных блоков и демонстрации их участникам эксперимента с последующим их тестированием, Ш. Ийенгар пришел к выводу, что при тематической подаче проблем зрители склонны возлагать ответственность на общество и государство, а при эпизодической -на отдельных индивидов. Так, при тематической подаче сюжетов о терроризме (например, сюжеты, рассказывающие о причинах терроризма на Ближнем Востоке или о том, как влияют террористические акты на внешнюю политику США в этом регионе) участники эксперимента при тестировании склонны были возлагать ответственность за терроризм на социальные условия и политику «сверхдержав», в то время как при эпизодической подаче (сюжет, рассказывающий об освобождении захваченных террористами заложников) они гораздо чаще определяли террористов как людей с психическими отклонениями, «кровожадных фанатиков» и т.п., т.е. возлагали ответственность за терроризм на них лично.

В то же время атрибуция ответственности обусловливается не только формой подачи материала в новостях, но и глубинными социокультурными стереотипами: так, просмотр тематических сюжетов о бедности, в которых основными действующими лицами были афро-американцы, резко усиливал тенденцию к индивидуалистической атрибуции ответственности («в бедности виноваты сами бедные, которые не хотят работать»), в то время

72

как эпизодические сюжеты с участием белых достаточно часто продуцировали социальную атрибуцию ответственности Большую роль играл и пол действующего лица: сюжеты с участием женщин провоцировали более явную тенденцию к индивидуалистической атрибуции, чем сюжеты с участием мужчин. Как отмечает Щ Ийенгар, «некоторые сочетания расы, пола, возраста и семейного положения (например, черная совершеннолетняя мать-одиночка) особенно сильно способствуют индивидуалистической атрибуции бедности»¹⁶ Если учесть, что именно черные совершеннолетние матери-одиночки образуют главный сегмент американских бедных, становится очевидным, что чем реалистичнее и подробнее в новостях освещается их положение, тем эффективнее блокируется понимание этого феномена как социального явления.

В целом Ш. Иейнгар приходит к выводу, что социокультурные стереотипы оказывают более глубокое и долгосрочное воздействие на атрибуцию ответственности, чем средства массовой информации; если СМИ действуют воздействие в одном направлении с социокультурными стереотипами, их эффект усиливается, а если в противоположном - ослабляется¹⁷. Это еще раз подчеркивает, что эффект установления повестки дня в целом и влияние формы подачи новостей на атрибуцию ответственности являются весьма ограниченными и опосредуются множеством факторов, что хорошо укладывается в классический позитивистский тезис о минимальном и опосредованном воздействии средств массовой информации на общество.

Правда, сам Ш. Ийенгар делает попытки выйти за пределы позитивистского минимализма. Он отмечает, ^то доминирование в информационных программах эпизодических форм подачи новостей отвлекает внимание публики от ответственности общества за наличие ряда проблем и тем самым выполняет защитную функцию по отношению к существующей элите и

73

формам общественного устройства, а также по отношению к конкретным носителям властных функций. Эта защитная функция реализуется вопреки намерениям журналистов, которые уверены, что с помощью эпизодических сюжетов о голодных детях, безработных или «разборках» наркоманов они смогут привлечь внимание публики к этим проблемам и побудить власти к активным действиям. То, что на самом деле такие сюжеты имеют противоположный эффект, формируя у публики убеждение, что действующие лица сами виноваты в своих проблемах, а правительство тут не при чем, не входит в расчеты производителей новостей. В результате "вместо того, чтобы выступать в качестве силы, ограничивающей политическую элиту, телевидение легитимирует ее слова и действия"¹⁸.

Как видим, Ш. Ийенгар достаточно близко подходит к «гегемонистской» модели массовой коммуникации, типичной скорее для европейской, чем для американской традиции. Он с одобрением ссылается на работы сторонника критического политэкономического подхода к анализу американских средств массовой информации Т. Багдикяна, который для академической традиции является «persona non grata», упоминает теорию идеологического кодирования, разработанную Бирмингемской школой и вообще проявляет склонность к глобальным социальным обобщениям, что крайне нетипично для американского исследователя позитивистского направления. Сделанное Ш. Ийенгаром заключение о том, что «телевизионные новости вполне могут оказаться опиумом для американского общества, поскольку формируют ложное чувство национального благополучия»¹⁹ и блокируют решение множества социальных и экономических проблем, фактически находится за пределами тезиса о минимальном эффекте воздействия средств массовой информации на общество.

Отчасти столь не соответствующие позитивистской парадигме выводы получились в силу того, что Ш. Ийенгар отказался от прагматической схемы коммуникативного акта как акта привлечения внимания. В его исследованиях она оказалась ненужной, поскольку в ходе экспериментов внимание участников целиком сосредоточивалось на демонстрируемых сюжетах. Несмотря на то, что Ш. Ийенгар стремился создать для них обстановку, максимально приближенную к домашней: им разрешалось приходить с друзьями и обмениваться с ними замечаниями, по ходу просмотра листать журналы, пить чай и кофе и т.п., что до определенной степени рассеивало их внимание,

__однако у   демонстрируемых Ш. Ийенгаром новостных блоков

не было других телевизионных конкурентов: участники эксперимента не могли переключиться на другую программу, если новости им надоедали. В этих условиях он нуждался в дополнительной теоретической поддержке, которая и была им найдена в тезисе об идеологическом доминировании средств массовой информации в современном обществе.

Таким образом, выход на проблематику конструирования реальности, изначально чуждую позитивизму, при определенных условиях может приводить к заключениям, плохо согласующимся с базовой позитивистской традицией, и способствовать образованию любопытных теоретических гибридов. Как мы увидим, подобного рода гибриды могут возникать и в рамках совершенно иных социально-философских подходов: так, социально-феноменологический анализ речевого общения может завершиться выводами, легко сочетающимся со структуралистской теорией доминирования.

Однако другие исследователи, занимающиеся изучением эффекта установления повестки дня, ориентированы более прагматически и не склонны к столь радикальным выводам.

74

75

Кстати,   и   сам   Ш.   Ийенгар   в   других  своих   работах  также характеризуется заметно большей сдержанностью.

Если Ш. Ийенгар исследовал непосредственное краткосрочное воздействие телевидения на сознание аудитории, то основоположник теории «agenda-setting» M. Маккомбс изучал, как устанавливается долгосрочная повестка дня. Иными словами, его интересовал не разовый, а кумулятивный эффект, возникающий. когда индивид подвергается воздействию в течение достаточно длительного срока, причем оно осуществляется по разным коммуникативным каналам. Как и следовало ожидать, наибольшее внимание М. Маккомбса привлекла проблема установления повестки дня в ходе президентских выборов. В работе под таким названием («Установление повестки дня средствами массовой информации в ходе президентской кампании», 1981, в соавторстве) он подробно рассмотрел, как это происходило в ходе выборов 1976 года Картер-Форд, начиная с февраля, с «праймериз», т.е. выдвижения кандидатов от двух основных американских партий, и кончая ноябрьским «Днем выборов». Был проанализирован богатейший эмпирический материал, полученный на основе панельных опросов в трех населенных пунктах, заметно различающихся в экономическом и социально-демографическом отношениях (столица штата Индиана город Индианополис, город-спутник Чикаго Эванстон и малый город Лебанон в штате Нью-Гемпшир, с которого по традиции начинаются праймериз). Для коррекции результатов с частью респондентов кроме стандартных опросов проводились фокусированные интервью, что позволило существенно углубить понимание их мотивировок. Естественно, что данные опросов сравнивались с данными контент-анализа газетных и телевизионных материалов в соответствии со стандартной методикой,

Исследование показало, что с помощью средств массовой информации устанавливается не единая повестка дня, а три повестки, несколько различающиеся между собой:

-  личная, внутренняя повестка дня, т.е. система приоритетов в отношении наиболее важных для самого индивида социальных и политических проблем;

-   межличностная повестка дня, т.е.  система приоритетов  в отношении тех проблем, которые индивид обсуждает с членами своей микрогруппы; то, что важно для наиболее близких индивиду людей;

-  воображаемая общественная повестка дня, т.е представления индивида о том, какие проблемы являются наиболее важными длл того сообщества, к которому он принадлежит.

С точки зрения М. Маккомбса и его соавторов, ключевой для формирования личной повестки дня является межличностная повестка. Именно обсуждение материалов средств массовой информации с другими людьми формирует систему приоритетных проблем (естественно, речь идет прежде всего о ненавязчивых проблемах, по отношению к которым в полной мере реализуется эффект установления повестки дня). По мере развития кампании обсуждение политических проблем становятся все интенсивнее, и происходит «конвергенция» повесток дня - «личная и

воображаемая   публичная   повестки  дня   становятся   все   более

/о похожими на межличностную повестку»  .

М. Маккомбс не ограничивается фиксацией факта конвергенции трех видов повестки дня в процессе предвыборной кампании. Он рассматривает временную динамику эффекта установления повестки дня, демонстрируя, что сильнее всего он проявляется в начале кампании (на этапе праймериз) и существенно ослабляется к ее концу. Это вполне объяснимо: в начале кампании у людей еще нет никакого мнения по

76

77

большинству ненавязчивых проолем, поэтому средствам массовой информации легко привлекать к ним внимание - срабатывает эффект новизны, а по мере развития кампании у избирателей формируется собственная повестка (временной лаг, необходимый для того чтобы она установилась, составляет примерно два месяца с момента начала кампании), так что к концу кампании ненавязчивые вопросы приобретают в их сознании такую же устойчивость, как навязчивые.

И, наконец, М. Маккомбс весьма подробно рассматривает вопрос о том, как взаимодействуют между собой средства массовой информации в процессе внедрения повестки дня в массовое сознание. Исследования показали, что «газеты формируют первичную, или базовую, повестку кампании, особенно в ее начальные месяцы, в то время как телевизионные информационные программы используют более стабильную газетную повестку в качестве подсказки при определении важности проблем»²¹. Иными словами, была предложена двухступенчатая схема установления повестки дня: сначала базовую повестку задает пресса, а затем ее подхватывает телевидение, которое и внедряет ее в сознание зрителей. Пресса, которой отводится в данной схеме столь важная роль, — это прежде всего элитарная престижная пресса («Нью-Йорк Тайме», «Вашингтон Пост», «Крисчен Сайенс Монитор» и т.п,), ориентированная на узкий слой образованной публики. Именно эти печатные СМИ определяют основной набор тем, из которых будет формироваться повестка дня, в то время как телевидение, действуя как прожектор (сравнение самого М. Маккомбса), высвечивает то одну, то другую из этих тем. Причем чем ближе к концу кампании, тем больше усиливается роль телевидения и ослабевает роль газет.

Можно предположить, что в отечественных условиях двухступенчатая схема установления повестки дня не совсем соответствует действительности: у нас исходную повестку дня задают скорее аналитические информационные телевизионные программы, чем элитарные газеты, воздействие которых весьма ограничено (прежде всего Садовым кольцом). Впрочем, данный тезис нуждается в дополнительном эмпирическом подтверждении

Следует отметить также, что чем выше уровень образования и социально-экономический статус человека, тем в меньшей мере он подвержен эффекту установления повестки дня. Такие люди устанавливают межличностную повестку дня, опираясь на иные, в том числе закрытые источники информации, чем средства массовой коммуникации. И наоборот - чем ниже уровень образования и социально-экономический статус индивида, тем эффективнее СМИ (и в первую очередь - телевидение) навязывают ему нужный список тем.

Тезис о существовании в общественном сознании повестки дня. задающей иерархию проблем и событий, не только базируется на ряде прагматических операционализаций, но и приводит к весьма прагматическим заключениям, поскольку предполагается, что сложившийся в общественном мнении перечень актуальных проблем оказывает весьма значительное влияние на процесс оценки как отдельных лиц, так и политической ситуации в целом, а также и на принятие решений избирателями. Это происходит потому, что в обычных условиях люди выносят оценку, исходя не из всестороннего анализа сложившегося положения вещей (как предполагается в теории рационального выбора), а интуитивным путем, приближенно, и при этом они опираются на наиболее доступную им информацию, т.е. на то, что первым приходит в голову. Даже если бы человек захотел, он был бы не в состоянии учесть при принятии решения весь запас имеющихся у него

78

79

знаний (в социальной феноменологии данное явление называется ситуационной ориентированностью повседневного запаса знаний и считается одной из базовых его характеристик; естественно, исследователи, работающие в рамках гипотезы «agenda-setting», не используют столь сложных построений, а руководствуются щравым смыслом).

Поэтому, оценивая и решая, индивиды опираются только на кусочек того, что они в целом знают о том или ином явлении или персоналии, причем одни соображения оказываются решающими, другие игнорируются, а их сравнительная важность зависит от степени доступности. Существующая повестка дня как раз и задает список наиболее доступных доводов и критериев. Например, оценивать деятельность политического деятеля можно по множеству параметров: исходя из того, какую политическую партию он представляет, или из того, какую политику он поддерживает и чему противодействует, или из того, какие достижения и провалы имеются в его деятельности, и даже просто из того, какой он человек. Но реальные основания для оценки политического деятеля в значительной мере определяются тем, какие проблемы поставлены в повестку дня: чем больше внимания средства массовой информации уделяют той или иной проблеме, тем чаще воспламеняется данная проблемная зона, и тем в большей степени зрители опираются на то, что им известно об этой проблеме, при общей оценке политического деятеля. Конечно, эффективность воспламенения зависит от того, какую мер} ответственности за решение проблемы люди склонны возлагать на того или иного политического деятеля. Чем большая ответственность за проблему ему приписывается в ходе сюжета, тем сильнее срабатывает эффект воспламенения.

В качестве классического примера тематического воспламенения, повлиявшего на исход президентских выборов, Ш

Лйенгар и Д. Киндер приводят ситуацию, сложившуюся перед выборами 1980 года (Рейган-Картер), когда в последний вечер перед голосованием все три ведущие телекомпании посвятили большую часть эфира освещению событий, связанных с иранским кризисом (захват иранцами посольства США и неудачная попытка освободить заложников), поскольку наметилась перспектива его разрешения. В результате повестка дня резко сдвинулась и выборы стали восприниматься избирателями как референдум по оценке внешнеполитических действий президента Картера. Они стали оценивать Картера именно по этому параметру, что и привело его к поражению Если по данным опросов общественного мнения, проведенных незадолго до выборов, Рейган лишь незначительно опережал Картера (на 3% по Гэллапу, и эта цифра была максимальной), то реальный отрыв составил 10% (51% к 41%). Получилось, что «главные приоритеты, имевшиеся в сознании избирателей, когда они шли к избирательным урнам, были в весьма сильной степени сформированы под воздействием последних выпусков новостей»²².

Аналогичным образом выборы российского президента в 1996 году были превращены в референдум по поводу коммунизма. Так, в день, предшествующий выборам, в прайм-тайм все общенациональные и местные каналы показывали передачи явной антикоммунистической направленности. По данным наших исследований, наибольшей популярностью в тот день у жителей Екатеринбурга пользовался художественный сериал «Под знаком Скорпиона» по "ОРТ" (его рейтинг составил 21,4%), посвященный трагедии М. Горького, павшего жертвой большевистской идеологии и практики. В целом во время президентских выборов «влияние средств массовой информации проявилось не в той оценке, которую избиратель давал коммунистическому прошлому, а в том, что это прошлое стало главным предметом оценки при

80

81

принятии решения о том, за кого голосовать (при том, что оно могло быть оценено как со знаком +, так и со знаком - )»²³.

Следует подчеркнуть, что гипотеза «agenda-setting» неявно исходит из предположения о множественности средств массовой информации, которые устанавливают повестку дня не под внешним давлением, а в процессе конкуренции, стремясь не отстать друг от друга и не упустить важную информацию. Возникает вопрос, как выглядел бы тот же самый эффект в условиях, когда эта повестка устанавливается одним-единственным монопольным субъектом? Иными словами, применима ли данная гипотеза к условиям тоталитарной индоктринации, когда есть реальная возможность полностью вытеснить из общественного сознания насущные навязчивые проблемы, заменив их ненавязчивыми? Мы уже отмечали во введении, что в силу специфической структуры тоталитарного общества вопрос этот обречен оставаться без ответа, так как никакие эмпирические проверки, основанные на принципе вненаходимости исследователя, в данном случае невозможны. Однако такое общество весьма успешно исследовалось методом включенного наблюдения. Любопытно, что известный литературовед Л. Гинзбург, которая вряд ли слышала о самом существовании гипотезы установления повестки дня, описала воздействие тоталитарной индоктринации в терминах, весьма близких анализируемой гипотезе: «Человека касается только то, относительно чего его среда создает установку внимания. На нее в наше время работают средства массовой информации... Никто не говорит о том, о чем не говорят. ... не было установки на факт коллективизации... на аресты, пока они совершались в другой среде»²⁴. Л. Гинзбург описывает разрыв между непосредственным опытом и опытом опосредованным, который характерен именно для тоталитарного общества и приводит к несоизмеримости этих

82

двух видов опыта. Конечно, наблюдения Л. Гинзбург не следует абсолютизировать, однако они показывают, что гипотеза agenda-setting может быть весьма эффективной и при исследовании принципиально иной социокультурной ситуации, чем та, в которой она возникла.

В целом анализ показывает, что с помощью установления повестки дня можно ориентировать общественное мнение в желательном направлении. Еще раз подчеркнем, что, исходя из теории «agenda-setting», главное воздействие средств массовой информации связано не с их возможностями убеждать и переубеждать, а с их способностью привлекать общественное внимание и определять критерии, лежащие в основе оценки и принятия решения. В нормальных «плюралистических» условиях установление повестки дня никогда не является сознательным волевым актом: она возникает на пересечении усилий различных средств массовой информации и других акторов информационного пространства и подвержена влиянию неконтролируемых событий и внезапных кризисов. Поэтому удержать повестку не менее сложно, чем ее установить.

Гипотеза «agenda-setting», редуцировав ласуэлловскую схему коммуникативного акта к акту привлечения внимания, приводит к весьма продуктивным результатам: проблема воздействия массовой коммуникации на общество, которая в рамках классического структурного функционализма не имеет однозначного решения, на основе гипотезы «agenda-setting» такое решение обретает. Однако, модифицируя исходную схему, исследователи неизбежно сталкиваются с методологическими проблемами, порожденными самой модификацией. В рамках гипотезы «agenda-setting» вполне естественно возникает проблема, которая является центральной для совершенно другого социологического направления - социальной феноменологии.

83

|

Если предполагается, что, устанавливая повестку дня, средства массовой информации искажают реальность, как она есть на самом деле, то возникает вопрос: как описать эталонную «реальную» реальность? Как печально замечают Дж. Гербнер, Ш Ийенгар и Д Киндер, К.-Э, Розенгрен и многие другие авторы. работающие в позитивистской парадигме, «в отсутствие объективных и точных индикаторов реальности не существует способа оценить, насколько верно она отражается»²⁵ в средствах массовой информации.

Методологически главная сложность, с которой сталкиваются теоретики «agenda-setting», связана с тем, что они оказались в ситуации множественности реальностей, которая в рамках позитивистского подхода неразрешима. Исследователи, сконцентрировавшиеся на изучении эффекта привратника обходят данную проблему, поскольку с их точки зрения пресса дает сокращенную версию подлинной реальности и все вырезанное всегда можно вставить обратно и получить «полный текст». Но тем, кого не устраивает теория отбора, и кто осознает, насколько ограниченным является личный опыт, приходится принимать за подлинную реальность ее научный (статистический) портрет. Однако отождествление «реальности как она есть» и ее статистического портрета, вполне естественное для позитивизма (и характерное уже для Липпмана), приводит к ряду неразрешимых противоречий (что также продемонстрировал Липпман).

Поэтому    анализ    позитивистского    подхода    к    проблеме конструирования реальности в массовой коммуникации вполне естественно      выводит      нас      на      качественно      иной феноменологический - подход.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ lazersfeld P., Berelson В. & Gaudet H. The People's Choice. How the Voter Makes up his Mind in a Presidential Campaign.- N.Y., 1948.   P. 152 ^: Op. cit. P. 128.

³ KlapperJ. The Effects of Mass Communication. - N.Y., 1961. - P. 8,

⁴ Op. cit. P. 111.

^s См.: DeFleur M.L., Ball-Rokeach S.J. Theories of Mass Communication N.Y., 1989.-P. 265.

⁶ Lazersfeld P., Berelson B. & Gaudet H. Op. cit. P. 49

⁷ Cu.'.McCombsM., Shaw D. The Agenda-Setting Function of Mass-Media // Public Opinion Quarterly. 1972. V. 36. № 3. P. 176 - 187.

⁸ McCombs M., Eyal Ch., Graber D., Weaver D. Media Agenda-Setting in the Presidential Election. -N.Y., 198L -P. 43.

⁹ Cohen J.E. Presidential Rhetoric & the Public Agenda. // American Journal of Political Science. 1995, V.39. № 1. - P. 99.

¹⁰ См.: Cohen J.E. Op. cit. P. 101.

¹ Этот метод выявления казуальных связей основан на крайне простой логике: если явление X является причиной явления Y, то корреляция между явлением X в период 1 и явлением Y в период 2 будет выражена сильнее, чем корреляция между явлением Y в период 1 и явлением X в период 2. Иными словами, между причиной в период 1 и следствием в период 2 будет наблюдаться большее сходство, чем между следствием б период 1 и причиной в период 2.

' В английском тексте использован термин «salience» - «выступ>/ («выступающая поверхность»). Вообще нетрудно заметить, что терминологически в рамках рассматриваемого подхода господствует представление о новостях как о чем-то ^выступающем» над поверхностью повседневности или «врывающемся» («obtrude») в поле зрения журналистов. Несмотря на то, что теоретики «agenda-setting) вплотную подошли к представлению о массовой коммуникации как о процессе конструирования реальности, они остаются позитивистами и продолжают мыслить в рамках профессиональной рефлексивное традиции.

^l* McCombs M., Eyal СИ., Graber D., Weaver D. Op. cit. P. 155. ^M Ibid. P. 101.

84

85

⁵ lyengar Sh. Is Anyone Responsible? How Television Frames Political Issues. - Chicago, 1991. - P. 14. ¹⁶ lyengar Sh. Op. cit. P. 68.

Можно предположить, что в российских условиях эпизодические сюжеты, посвященные проблеме бедности, будут оказывать совсем иное действие, чем в американских, поскольку для отечественного менталитета характерна не индивидуалистическая, а социальная атрибуция бедности. Вполне возможно, что эпизодический показ бедности в лучшем случае будет несколько ослаблять социальную атрибуцию, в то время как тематический - резко усиливать. Впрочем, данное предположение нуждается в эмпирической проверке. Было бы интересно также исследовать, какое сочетание пола, возраста, социального и семейного положения способно в максимальной степени спровоцировать в отечественных условиях индивидуалистическую атрибуцию ответственности, иными словами, кто у нас играет роль черной матери-одиночки.

¹⁸ lyengar Sh. Op. cit. P. 140.

¹⁹ lyengar Sh. Op. cit. P. 143. Характерно, что Ийенгар использует слово "опиум", имеющее отчетливые марксистские коннотации. ²⁰McCombsM., Eyal Ch., Graber D., Weaver D. Op. cit. P. 156.

²¹  Op. cit. P. 56.

²² lyengar Sh. & Kinder D.R. More than Meets the Eye: TV News, Priming & Public Evaluations of the President // Public Communication & Behaviour. V 1- L., 1986.-P. 162.

Дьякова Е.Н., Трахтенберг А.Д. Общественное мнение в Екатеринбурге в период выборов Президента России. - Екатеринбург, 1996 -С. 60.

²¹ Гинзбург Л. Я. Записные книжки. - М, 1999. - С.425. ^Л lyengar Sh. & Kinder D.R. News that Matters: Television & American Opinion. - Chicago; L.. 1987. -P. 123.

V. ФЕНОМЕНОЛОГИЧЕСКИЙ ПОДХОД

К ПРОБЛЕМЕ КОНСТРУИРОВАНИЯ РЕАЛЬНОСТИ:

ПОВСЕДНЕВНОСТЬ И «ЛОГИКА МЕДИА»

Если в рамках позитивистской парадигмы описание процессов массовой коммуникации как процессов конструирования реальности порождает ряд методологических проблем, связанных с различением «правильной» и «неправильной» ее версий, то в рамках феноменологического подхода такого рода трудности не существуют, поскольку социальная феноменология исходит из тезиса о множественности реальностей, каждая из которых конструируется в соответствии со своим особым когнитивным стилем.

На основе аксиомы Гуссерля о том, что предикат реальности (в отличие от предиката экзистенциальное™) не функционирует на дорефлексивном уровне, в социальной феноменологии делается вывод, что степень реальности объекта зависит не от его собственных онтологических характеристик, а от структуры конечной области значений, в которую он включен. Поэтому можно говорить о множественности социальных конечных областей значений («жизненных миров») и их принципиальной несводимости друг к другу. Хотя никакой иерархии конечных областей значений в классической социальной феноменологии не существует, одна область наделяется особым привилегированным статусом. Этим статусом обладает повседневность с ее специфическим когнитивным стилем гармонизации содержания, обеспечивающим совместимость всех его элементов и, следовательно, абсолютную реальность данной конечной области значений. Как отмечают А. Шюц и Т. Лукман, повседневность «выступает в качестве естественной реальности, и мы готовы

87

отказаться от отношения, которое характерно для нее, только если особый шоковый опыт прорывается через структуру значений повседневности и заставляет нас переносить предикат реальности на другую конечную область значений»¹. Таким образом, все остальные конечные области значений когнитивно соотносятся с повседневностью по принципу дополнительности - в них тематизируется то, что никогда не тематизируется в повседневности и снимается ряд ее онтологических ограничений, Повседневность может рассматриваться как порождающее пространство для всех иных конечных областей значений, что. однако, не предполагает, что она в иерархическом отношении выше всех остальных.

Когнитивный стиль повседневности характеризуется такими особенностями, как бодрствующая напряженность сознания, значимые действия, направленные на внешний мир, уверенность в существовании других людей, разделяющих интерсубъективный мир значений и действий, восприятие себя одновременно как носителя множества социальных ролей и как свободно действующее Я, а также наличие так называемого стандартного времени, являющегося временной структурой интерсубъективного мира и возникающего на пересечении мирового времени и внутреннего времени отдельных индивидов.

Эта специфика повседневности реализуется через естественную установку, особое, базовое, никогда не тематизируемое знание о мире, основанное на «заключении в скобки» («эпохе») всех сомнений в существовании внешнего мира и его объектов. В основе естественной установки лежит убежденность, что мир именно таков, каким он мне кажется. Естественная установка включает в себя ряд аксиом, важнейшими из которых являются аксиома «и так далее» (иначе — аксиома «я смогу это снова») — уверенность в том, что мир продолжает существовать и тогда,

88

_К0гда находится за пределами моего восприятия, обеспечивающая саму возможность значимого действия, принцип «всему свое время» и так называемое «сознание конечности», которые формируют внутреннюю последовательность потока человеческого опыта, а также «предданиостъ тела» и «тезис о взаимности перспектив», лежащий в основе иктерсубъективной структуры повседневности.

Благодаря естественной установке происходит накопление повседневного запаса знаний. Если естественная установка постоянно пребывает на горизонте сознания и никогда не тематизируется, то повседневный запас знаний тематизируется в зависимости от конкретной ситуации. Вообще социальная феноменология постулирует тезис о том, что повседневный запас знаний и накапливается («осаждается»), и используется в условиях фундаментальных ситуативных ограничений, которые относятся к сфере действия естественной установки (прежде всего это сознание конечности и /?/?едданность моего тела) и одновременно в условиях конкретных ситуативных ограничений_э связанных с наличными жизненными целями человека, находящегося в этой ситуации; «ситуация определяется лишь в той мере, в какой это необходимо, чтобы с ней справиться»², Фиксация того факта, что любая жизненная ситуация ограничена одновременно на фундаментальном онтологическом уровне и на уровне прагматических жизненных целей, а любой повседневный запас знаний содержит два слоя — нетематизируемый слой аксиом естественной установки и тематизируемый слой эмпирически накопленного знания, и составляет главное отличие социальной феноменологии от различных версий прагматизма, который ограничивается анализом только одного слоя повседневности.

Именно благодаря двухслойное™ подхода в рамках социальной феноменологии выдвигается положение о том, что социальная

 

89

реальность, будучи первичной для каждого отдельного индивида эмпирически, на онтологическом уровне вторична ц конструируются членами общества. Или, как формулируют это П Бергер и Т. Лукман, «несмотря на то, что социальный мир отмечен объективностью в человеческом восприятии, тем самым он не приобретает онтологический статус, независимый от человеческой деятельности, в процессе которой он и создается» . Поэтому социальная феноменология уделяет особое внимание таким исходным для конструирования социального мира процессам, как институциализация, т.е. типизация субъектами опривыченных действий с последующей объективацией и даже реификацией возникающих социальных институтов, а также накопление и последующее социальное распределение значимого как для общества в целом, так и для отдельных социальных групп знания. При исследовании таких процессов социальная феноменология исходит из того, что специализированные формы знания первоначально складывались в контексте повседневного действия и только вследствие усложнения структуры распределения знания в обществе оторвались от этого контекста и были подвергнуты систематизации, рационализации и рефлексии. Однако разрыв с контекстом никогда не является окончательным: «укоренение даже самых полно систематизированных областей знания в социальной реальности предполагает, что ... это знание только до определенной степени оторвано от непосредственного контекста действия и необходимости применения в конкретных ситуациях»

Таким образом, феноменологический подход к процессам массовой коммуникации предполагает анализ следующих проблем:

- проблемы укоренения медиа-реальности в повседневной реальности и определения того, какие ее структуры ответственны

за порождение медиа-реальности как на фундаментальном, так и на прагматическом уровне;

- проблемы когнитивного стиля медиа-реальности и ее базовой установки;

-  проблемы обратного воздействия когнитивного стиля медиа-реальности на когнитивный стиль повседневности.

Совершенно очевидно, что все эти проблемы могут быть сформулированы только на языке социальной феноменологии и не поддаются переводу на язык других социально-философских направлений. Не переводятся эти проблемы и на язык профессиональной рефлексии. Хотя в рамках этой рефлексии специфика                  медиа-реальности,                  обусловленная

институциализированной структурой процесса производства новостей, анализируется весьма подробно, фундаментальная связь медиа-реальности с повседневностью не осознается и тем самым проблематика конструирования реальности сужается до поиска ее прагматических оснований (принципа «экономии мышления» или необходимости выживания организации в конкурентном окружении). Впрочем, любая профессиональная рефлексия по определению является ограниченной и не может вести к осознанию фундаментальных онтологических оснований профессиональной традиции и профессиональная журналистская рефлексия в этом смысле не является исключением.

Проблема укоренения медиа-реальности в повседневности была рассмотрена X. Молотчем и М. Лестер в работе «Новости как целесообразное поведение» (1974). Вообще 70-е годы были годами активного распространения социальной феноменологии в Америке, и именно в это время происходит внедрение принципов социальной феноменологии в медиа-исследования. X. Молотч и М. Лестер с феноменологических позиций заключения в скобки естественной установки изучают роль новостей в процессе

90

91

конструирования значимого социального времени. В классической феноменологии конструирование социального времени является процессом, производным от конструирования биографического времени, которое, в свою очередь, становится возможным благодаря наложению на трансцедентное мировое время онтологического ограничения «сознание конечности». Поэтому X. Молотч и М. Лестер выдвигают положение о том, что профессиональное и институциализированное производство новостей является зависимым от аналогичного повседневного процесса: в определенном смысле все люди выступают в роли повседневных производителей новостей.

В повседневной жизни люди постоянно конструируют и реконструируют свое личное прошлое и будущее, причем в ходе этого «на бесчисленные доступные сознанию происшествия вообще не обращают внимания и только некоторые превращаются в наблюдаемые факты»⁵. В анализируемой работе особо подчеркивается, что конструирование биографического времени не означает отбора неких фактов из числа тех, что даны нам объективно, во внешнем мире. Повседневные производители новостей ни в коей мере не выполняют функций привратников, поскольку для них то, что происходит «на самом деле», совпадает с тем, на что они обращают внимание (что они тематизируют), причем каждый новый элемент вносит изменения в общий контекст и изменяется под его влиянием сам. Повседневное конструирование биографической реальности предполагает, что ряд осознанных происшествий превращается в события личной биографии, т.е. творчески используется для демаркации личного времени и тем самым реифицируется в качестве социальных объектов внешнего мира и уже в этом виде начинает моделировать будущее. В привычной деятельности по конструированию абсолютно объективных и внешних событий своей жизни люди

руководствуются наличными целями, и происшествия становятся событиями только в том случае, если они оказываются полезными для организации личного опыта в соответствии с имеющимися на данный момент целями. Таким образом, каждое происшествие потенциально может приобрести статус события, а сконструированное на его основе событие сохраняет этот статус пока это соответствует наличным целям.

Аналогичным образом коллективы людей с помощью общезначимых событий конструируют и размечают социальное время. Роль механизма, ответственного за производство общезначимых событий, которые ложатся в основу публичного дискурса, выполняют масс-медиа. Но поскольку наличные цели \ разных групп людей различаются, общезначимые события превращаются в «темы», существование которых связано с тем, что доступ к конструирующему события механизму, т.е. к масс-медиа, имеют сразу несколько социальных групп: «конфликтующие наличные цели ведут к конкурирующим описаниям того, что случилось ... или к дискуссиям на тему о том случилось ли что-либо вообще»⁶. X. Молотч и М. Лестер выделяют несколько социальных групп с различающимися наличными целями, которые определяют процесс производства новостей л помогают создавать то, что впоследствии получает статус события Это прежде всего «лоббисты новостей», т.е. те лица и организации, которые идентифицируют некоторые происшествия как общезначимые и предлагают их для общего употребления; другую группу производителей событий образуют «сборщики новостей», которые, базируясь на материале, предложенном лоббистами, с помощью средств массовой информации превращают определенный набор лоббируемых происшествий в общезначимые события; и, наконец, завершают цепочку потребители новостей, которые, используя предлагаемые масс-медиа новости в качестве

ресурса, воссоздают и маркируют в своем сознании социальное время. Все три группы - лоббисты новостей, сборщики новостей и потребители новостей - имеют несовпадающие наличные цели, причем на каждом последующем этапе количество происшествий, из которых могут быть произведены события, сокращается, так что в итоге до потребителей новостей доходит радикально сокращенная версия, в рамках которой они вынуждены делать

выбор.

Таким образом, суть подхода авторов к анализу медиа-реальности сводится к тому, чтобы «вести поиск . . целей, которые определяют стратегии создания одной реальности вместо другой»⁷. Причем по сравнению с рассмотренными нами образцами профессиональной рефлексии они резко расширяют число участников процесса целеполагания, отнюдь не сводя их только к непосредственным производителям новостей.

В целом главная ценность работы X. Молотча и М. Лестер состоит именно в попытке совместить два уровня анализа медиа-реальности: уровень фундаментальных онтологических ограничений и уровень принятия прагматических решений, диктуемых конкретной ситуацией.

Если X. Молотч и М. Лестер решали проблему того, как производство новостей вырастает из повседневных структур жизнедеятельности, то другого крупного исследователя, работающего в рамках феноменологической градиции, Д. Элтейда, интересовал вопрос о когнитивном стиле медиа-реальности и о том, как медиа-реальность новостей оказывает обратное влияние на повседневность. В силу такой постановки проблемы у Д. Элтейда от работы к работе удельный вес эмпирии падает, а удельный вес теоретических построений растет, так что в итоге на базе анализа новостей он формулирует макросоциологический тезис о доминирующей роли масс-медиа в современном социуме.

 

Такая эволюция не слишком характерна для американских исследователей, поэтому труды Д. Элтейда представляют в этом смысле дополнительный интерес.

В своей первой большой работе «Сотворение реальности. Как телевизионные новости искажают события» (1974) Д. Элтейд дал феноменологическое определение новостей как «продукта организованного производства, которое предполагает практическую точку зрения на события с целью связать их воедино, сформулировать простые и ясные утверждения относительно их связи и сделать это в развлекательной форме»^ь. Ключевыми для данного определения являются слова «организованный» и «практический», поскольку для Элтейда новости являются результатом решения организацией своих практических задач (достижения наличных целей). Таким образом, на первом этапе его подход был весьма близок к рассмотренным нами выше образцам профессиональной рефлексии (в частности, к работе Э. Дж. Эпштейна), поскольку характеризовался ориентацией на анализ прагматического характера процессов конструирования медиа-реальности при фактическом игнорировании более фундаментальных ее аспектов.

Близость анализа Д. Элтейда к профессиональной рефлексии объясняется еще и тем, что «Сотворение реальности» было написано на основе результатов включенного наблюдения за деятельностью тележурналистов и во многом опирается на их самонаблюдения. Однако формулировка наличных целей, которыми медиа-организации руководствуются при конструировании реальности, весьма отличается от тех, что дает; в частности, Э. Дж. Эпштейн. Эти наличные цели определяются не абстрактной потребностью в выживании, а с одной стороны, коммерциализацией средств массовой информации, которая задает Для них внешнюю цель достижения максимально большого объема

1 '№. \

^

аудитории, с другой - внутренней потребностью организации в том, чтобы ежедневно иметь достаточное количество материалов для заполнения информационной программы фиксированней продолжительности (так как в социальном плане немыслимой является ситуация, когда ведущий вдруг заявил бы: "Уважаемые зрители, сегодня никаких новостей нет!'⁵).

Коммерциализация средств массовой информации влечет за собой ставку па «новости-развлечение» и одновременно формирует циничное отношение к зрителям как тупым, некомпетентным мирянам, неспособным оценить качество работы профессиональных производителей новостей. Именно исходя из наличной цели увеличения объема аудитории производители новостей на разных уровнях организации (как менеджеры, так и непосредственно журналисты) интерпретируют данные рейтинговых замеров, которые сами являются весьма специфическими конструктами и появляются в результате особой профессиональной деятельности по установлению обратной связи между средствами массовой информации и их аудиторией. На основе цифровых данных профессионалы конструируют не только определенный образ аудитории, но и используют его для объяснения сложившейся внутри организации ситуации. С их точки зрения, «рейтинги служат «доказательством» того, что в организации существую! различные проблемы, которые и обусловливают низкий рейтинг. Если рейтинг высок, значит, работа организована правильно»⁹. Таким образом, информация об объеме аудитории преобразуется в соответствии с наличными целями различных участников производства новостей.

Потребности организации в ежедневном производстве определенного объема новостей также весьма специфическим образом формируют наличные цели ее функционеров. Так, наличные цели менеджеров (редакторов) обусловлены тем, что для

96

нормальной работы организации производители новостей должны быть заранее информированы о том, какие достойные статуса новостей события будут происходить в ближайшем будущем, причем источники информации должны внушать доверие. Именно поэтому в производстве новостей используются в первую очередь институциализированные источники, а задачами менеджера являются налаживание и поддержание связей с такими источниками.

Наличные цели репортеров определяются тем, что о реальном событии следует рассказать за очень короткий промежуток времени, т.е. на основе такого события должен быть подготовлен короткий развлекательный репортаж. Поэтому реальное уникальное событие должно быть «упаковано» в форму нарратива и превращено в одномерное путем подачи под определенным углом, т.е. включения в более широкий контекст и отождествления с другими событиями того же рода и типа. Возможно и формирование целых блоков событий под некую общую тему, когда каждое из событий в блоке трактуется как одно из проявлений этой темы. Именно так, по замечанию Д. Элтейда, был сконструирован «Уотергейт» — из серии разрозненных событий, подававшихся под определенным углом, было сформировано единое целое, так что каждое из этих событий стало трактоваться как еще одно проявление того морального упадка, который охватил Америку в начале 70-х годов. В результате возникла символическая связь между взломом штаб-квартиры демократической партии и множеством других действий команды Никсона, и участники различных событий предстали как заговорщики, связанные единой целью. Однако реальные корни «Уотергейта» Д. Элтейд видит в том, что репортеры, придавая событиям структуры нарратива, подавая их под определенным углом и объединяя их в тематические блоки, решали свои

97

наличные задачи, не имевшие ничего общего со стратегическими политическими целями и даже искренним беспокойством за моральное здоровье Америки.

Наличные цели операторов подчинены наличным целям репортеров, под тему и угол зрения должен быть подогнан определенный видеоряд, который без особых проблем должен поддаваться редактированию. Поэтому, например, в процессе съемки интервью оператор должен обеспечить достаточное количество перебивок, которые в случае необходимости будут маскировать тот факт, что редактор вмешался в его ход и убрал какие-то реплики либо поменял их местами.

Таким образом, на каждом уровне производства новостей формируются свои наличные цели, которые все вместе структурируют рутинную деятельность организации и обеспечивают нормальный производственный процесс. При этом в конечном результате этот процесс должен выступать в снятом виде: «хорошие новости собираются вместе по законам, описанным выше, но не несут на себе никаких следов этого формирующего процесса»¹⁰. Умение закрывать глаза на реальный процесс и рассматривать производство новостей как простую фиксацию событий, случающихся во внешнем мире, является неотъемлемым составным элементом того специализированного запаса знаний, той неосознаваемой теории, которыми пользуются производители новостей при решении профессиональных задач. В первой своей работе Д. Элтейд обходит вопрос о том, как возникла эта профессиональная иллюзия, т.е. осуществляет уже знакомое нам рассечение профессиональной традиции на объективистский и интуитивный моменты. Уход от проблемы связан именно с тем, что Элтейд сосредоточился на анализе только наличных целей производителей новостей, игнорируя глубинные основания процесса конструирования медиа-реальности. В своих следующих

98

работах - «Логика медиа» (1979, совместно с П. Сноу) и «Власть медиа» (1985) - он перешел именно к анализу этих глубинных оснований.

В работе «Логика медиа» Д. Элтейд предпринял попытку пойти дальше описания наличных задач, формирующих те или иные особенности телевизионной реальности, и показать специфику когнитивного стиля медиа-реальности в целом. С этой целью он ввел понятие «формат» — это «рамка или перспектива, которая используется для того, чтобы подать и истолковать те или иные феномены» ^]. Понятие «формат» заметно шире, чем понятия «угол зрения» и «тема», поскольку он применим к любому событию и предшествует любой работе по его конструированию. Формат первичен по отношению к событию: событие конструируется в соответствии с форматом, а не формат - в соответствии со спецификой события. Иными словами, в медиа-реальности формат выполняет те же функции, какие в повседневности - естественная установка. Именно поэтому он не тематизируется и всегда пребывает на горизонте сознания как производителей новостей, так и зрителей информационных программ.

Формат задает грамматику тех или иных средств массовой коммуникации и прежде всего тот способ, каким в них структурируется время, а также синтаксическое соотношение диалога и действия и специфические особенности вербальной и невербальной коммуникации. Так, для телевидения как средства коммуникации характерен феномен сжатия реального времени, поскольку все паузы и затяжки, которые неизбежно присутствуют в процессах повседневного общения, из телевизионных передач исключаются. При этом темп и ритм передач могут сильно различаться, хотя в целом для телевидения характерна тенденция ускорения темпа реальных событий. С точки зрения структуры событий, для телевидения характерен перенос акцента с диалогов

99

на действия Внимание зрителей специально фиксируется на действиях с помощью технического приема перехода от одной камеры к другой, так что в отличие от восприятия реальных действий телевизионный формат исключает блуждание внимания. Что касается подачи диалогов, то телевизионные диалоги являются, с одной стороны, более драматичными и экспрессивными, а с другой - более гладкими и литературными, чем в реальности. Принципиально отличается телевизионный формат от реальной жизни и в сфере невербальной коммуникации: как известно, западная культура запрещает длительный прямой зрительный контакт, в то время как телевидение ставит зрителя в привилегированное положение, позволяя ему непосредственно считывать выражение чужого лица. В итоге телевизионный формат резко снижает степень амбивалентности при восприятии события и задает четкую направленность его интерпретации, при этом придавая реальности усиленный по сравнению с повседневностью статус: телевидение конструирует реальность, которая выходит за пределы повседневной рутины и «больше, чем реальная жизнь», тем самым обеспечивая зрителей новым эмоциональным опытом.

Общий формат того или иного средства массовой информации задает специфические форматы тех или иных жанров. Именно в силу специфики телевизионного формата новости выступают как развлекательный жанр, как «переполненная действиями драма, которую рассказывают журналисты-телезвезды»¹². С определенной точки зрения телевизионные новости могут рассматриваться как гибрид нескольких специфических форматов, характерных для развлекательных телевизионных жанров: драмы («серьезные» новости), ситкома (новостные сенсации), ток-шоу (новости, представляющие «человеческий интерес»). Это неслучайно, поскольку с точки зрения Д. Элтейда, новости конструируются по

100

той же логике, что и все остальные телевизионные жанры. Однако близость новостей другим развлекательным жанрам, способствующая укрупнению реальности, не осознается ни их производителями, ни зрителями. И те, и другие пребывают в убежденности, что в новостях мы имеем дело не с особым образом сконструированной реальностью, а со слепком реальности подлинной.

Для того чтобы объяснить эффект отождествления новостей с жизнью, Д. Элтейд в работе «Власть медиа» перешел к анализу фундаментальных оснований медиа-реальности, а точнее - к характерной для нее форме структурирования социального времени. Дело тут не только в том, что в ходе телевизионного показа происходит сжатие реального времени. Отождествление реального события и новостей о нем основано на том, что на место «объективного времени» телевидение ставит внешне тождественное с ним, но совершенно иное по структуре «сканирующее время». Время новостей - это «художественно ъ технологически опосредованная интерпретация реального времени, т.е. контекста, обстоятельств, реального расположения действующих лиц, их реальных акций и объектов, с которыми они оперируют» \ Если в объективном времени мы можем самостоятельно создать полную трехмерную картину объекта, то в сканирующем времени мы получаем только частичное, двухмерное представление об объекте, но таким образом, что у нас возникает эффект узнавания. Специфика сканирующего времени обосновывается Д. Элтейдом с помощью классического феноменологического тезиса о том, что мы достраиваем образ объекта в соответствии, с имеющимся у нас повседневным запасом знаний на основе некоторых аксиом естественной установки (например, аксиомы «и так далее» или тезиса о взаимности перспектив). Именно эта естественная логика переносится в сфер\

101

 

 

медиа-реальности, затемняя для нас тот факт, что   перед нами не объективное, а сконструированное время.

Отсюда следует вывод о том, что производство новостей центрировано вокруг видеоряда: именно с его помощью формируется сканирующее время: «видеоряд трансформирует базовую характеристику новостей — время — в пространственное изображение на экранах зрителей»¹⁴. При этом, с одной стороны, технические и организационные ограничения не позволяют фиксировать реальное течение события во всех его подробностях и. следовательно, визуальный ряд неизбежно должен конструироваться, а с другой - он конструируется таким образом, чтобы телевизионный показ создавал эффект полного, завершенного и естественно текущего события.

Поскольку создание эффекта узнавания определяется наличием видеоряда,   последний  —  ключ   к   пониманию  телевизионных новостей: в определенном смысле это новости не о событиях, а о видеоряде. Иными словами, телевизионные новости - это то, что можно показать. Хотя, на первый взгляд, задача производителей новостей состоит в том, чтобы, используя видеоряд, рассказать нечто о событии, на самом деле это отношение перевернуто и производители новостей рассказывают не о событиях, а о тех видеорядах,   которые   имеются   в   их   распоряжении.   Видеоряд строится по логике нарратива, с началом, серединой и концом (хотя   реальное   событие   могло   происходить   совсем   другим способом), причем существуют стереотипные наборы видеорядов для любых событий. Требование обязательного наличия видеоряда приводит к тому,  что производители новостей ориентируются прежде всего на события, о которых можно узнать из привычных источников (в том числе - на вполне определенный набор медиа-персонажей),   которые  легко  доступны  для  съемочных  групп, содержат   возможности   драматизации   и   потому   могут   быть

102

сделаны релевантными для аудитории и кроме того легко поддаются инкапсуляции (т.е. могут быть сжаты в короткий промежуток времени). Отсюда следует, что одни события больше соответствуют требованиям новостного формата, чем другие, и поэтому имеют больше шансов превратиться в новости. Иначе этот вывод можно сформулировать так: некоторые события лучше отвечают наличным целям производителей новостей, чем другие. _но сами наличные цели ограничены фундаментальной необходимостью перевода реального события из объективного времени в сканирующее.

Поэтому на глубинном уровне суть работы производителей новостей состоит в извлечении события из того контекста, в котором оно существовало в реальности, в его инкапсуляции и конструировании для него нового, сканирующего контекста: события становятся новостями, когда преобразуются в соответствии с требованиями формата, а не в силу своих объективных характеристик. Содержание новостей - это всегда «содержание, опосредованное требованиями формата». В этом смысле Д. Элтейд сравнивает информационные программы не с зеркалом, отражающим реальность, а с музеем, в котором предметы извлечены из «своего» положения во времени и пространстве и погружены в принципиально иной контекст. Он называет телевидение «путешествующим музеем», который сам приходит к нам в дом, но, в отличие от музея настоящею, представляет не чужое нам и экзотическое прошлое, а привычный и хорошо обжитой мир. Это и создает иллюзию объективности и порождает веру людей в то, что телевидение не конструирует особую реальность, подчиняясь конкретным наличным целям и Фундаментальным ограничениям сканирующего времени, а дает непосредственную картину реального события.

103

Д. Элтейд не ограничился анализом когнитивного стиля телевизионной реальности, но рассмотрел и важнейшую проблему взаимодействия телевизионного формата и повседневности. Он исходил из того, что средства массовой информации, и прежде зсего телевидение, не только являются продуктом определенной культурной ситуации, но сами продуцируют новые культурные формы. Они формируют особую «логику медиа», которая затем навязывается реальному миру. Иначе говоря, медиа-реальность перестраивает структуру повседневности в соответствии с собственными установками. Разумеется, она не способна изменить фундаментальные основания естественной установки, но она может повлиять на то, что А. Шюц называл «относительно естественным взглядом на мир», формирующимся у человека в процессе социализации.

Факт влияния медиа-реальности на событийную структуру повседневности был отмечен Д. Элтейдом уже в первой его работе «Сотворение медиа». В частности, он показал, как представители различных общественных организаций, не обладающих признанным институциональным статусом и в силу этого не включенных в информационную сеть производителей новостей, активно применяют разнообразные стратегии привлечения к себе внимания с целью легитимации своего голоса посредством телевидения. Для этого они сознательно моделируют свою активность в согласии с наличными целями репортеров, и стремятся соответствовать существующим углам зрения и темам. Это и означает, что принципы конструирования медиа-реальности, которые направлены на решение практической задачи «отделения одного события от другого и убедительного описания этого события в течение очень короткого промежутка времени, превращаются в критерии важности»¹⁵ при оценке реальных событий.

104

В работе «Логика медиа» Д. Элтейд обобщил этот вывод, сформулировав тезис о том, что в современном обществе «логика медиа обеспечивает формы для общезначимого «нормального» социального опыта»¹⁶, так что на основе этой логики у людей формируются способы восприятия социальной реальности и формы социальной активности. Так, Д. Элтейд и П. Сноу показывают, как медиа-логика перестраивает структуру политического процесса и порождает целое поколение «телевизионных политиков», которые стремятся сделать из политики телевизионное шоу и продемонстрировать качества, совместимые с требованиями телевизионного формата. Политические события, которые раньше имели почти сакральный статус (например, инаугурация президента), режиссируются в соответствии с требованиями телевидения и приурочиваются к программному расписанию. То же самое можно сказать о спорте, религии и других сферах общественной жизни¹⁷.

Наконец, в работе «Власть медиа» Д. Элтейд пытается обосновать макросоциологический тезис о том, что в результате появления телевидения формируется новая, опосредованная им социальная структура («mediated order»). «Средства массовой информации одалживают свои базовые и организационные принципы и характеристики другим видам деятельности и тем самым помогают сформировать восприятие, ожидания и формы легитимации этих видов деятельности обществом, как и саму структуру такой деятельности... Именно поэтому средства массовой информации обладают властью»¹⁸. Сильнее всего власть медиа проявляется в том, что телевидение изменяет базовую временную структуру повседневной жизни: оно входит в рутину повседневности и перестраивает ее в соответствии с собственным расписанием: так, повседневный ритуал еды превращается в ритуал «быстрой еды», которая является кратким отвлечением от

105

 

телевизора во время рекламной паузы; межличностное общение также регулируется телевизионным расписанием; телевидения задает ожидания относительно длительности и темпа событий исходя из своего принципа сжатия времени, так что все, что превышает телевизионные нормы длительности, начинает казаться затянутым и скучным. Оно превращается в главного маркера календарного времени: «телевидение выступает как разновидность часов, но это такие часы, на которых стрелка занимает только две позиции - полчаса и час»¹⁹, что является нормальной длительностью телевизионных передач. Более того, телевидение создает феномен «жизни после смерти», т.е. нарушает базовое ограничение повседневности - сознание конечности: благодаря кино и телевидению «реальные люди, которые живы», ничем фундаментально не отличаются от «реальных людей, которые умерли». Иными словами, телевизионный формат, конструирующий реальность, которая «больше, чем жизнь», переносится на повседневность, и к ней предъявляют те же самые требования.

Телевидение порождает общество «медиа-мудрецов», которые благодаря умелому использованию его формата получают возможность играть с социальным временем: их эмоциональный опыт больше не зависит от реального пребывания в том или ином месте и от участия в социальных ритуалах, а только от наличия телевизора.

Можно говорить и о формировании опосредованных' телевидением способов самоидентификации, осознания собственной индивидуальности с помощью камеры. «Эффект постоянной публичности» приводит к тому, что сложившийся у человека образ своей личности связывается с его публичным образом, сливаясь до полной неразличимости, что порождает у индивида либо преувеличенное представление о собственной

106

значимости, либо столь же преувеличенные сомнения в этой значимости и делает его крайне зависимым от оценки, которую ему дают средства массовой информации. С другой стороны, возникает феномен парасоциальных отношений между членами аудитории и медиа-персонажами, который также влияет на самоидентификацию аудитории.

Проблематика власти медиа непосредственно связана с проблематикой гражданского общества. Следует учесть, что социальная феноменология описывает гражданское общество в терминах социального распределения знания: отличие современного индустриального общества от общества традиционного связывается с появлением такой когнитивной структуры, при которой каждый индивид является одновременно носителем специализированного знания (экспертом) и мирянином, который полностью зависит от экспертов. Представительная демократия возможна благодаря тому, что существует тип повседневной ориентации, находящийся посередине между экспертами и мирянами, — «хорошо информированные граждане». Они отличаются от мирян тем, что «не полагаются без раздумий на суждения экспертов», а от экспертов - тем, что у них «отсутствуют специализированные развернутые знания о

S*                      *>0

поставленных проблемах» .

Именно в этой логике и мыслит Д. Элтейд: неслучайно в первой своей работе он ставил себе целью именно повышение уровня компетентности граждан в отношении новостей: «мы должны научиться смотреть новости, защищаясь, понимая, какие вопросы следует задавать и как вести критику»²¹. Он не возлагал больших надежд на то, что средства массовой информации сами внесут коррективы в свои методы конструирования реальности, поэтому вся ответственность за демистификацию процесса производства новостей была возложена им на хорошо информированного

107

зрителя.  Десять лет спустя он уже писал,  что телевизионный формат    задает    своеобразную    метаидеологию    современного западного общества, однако по-прежнему не терял надежды на то. что       хорошо       информированный       гражданин       способен модифицировать эту метаидеологию в соответствии с идеалами представительной  демократии.   В   этом   отношении   Д.   Элтейд близок   такому   классику   социальной   феноменологии,   как   П. Бергер,   который,    как   известно,   был   одним   из   теоретиков «неоконсервативной      волны».      Элтейд      вполне      разделяет свойственный Бергеру культ индивидуальной автономии. Но если Бергер озабочен поисками опосредующих структур между частной и   публичной   сферами   среди  разнообразных  общественных  и общинных организаций²², то Элтейд исходит из того, что такой опосредующей      структурой      являются      средства     массовой информации,     а     точнее     -     телевидение.     Индивидуальное противостояние напору медиа-реальности он считает важнейшей гражданской задачей каждого члена общества. Пафос Д. Элтейда выражается   латинской   пословицей   «кто   предупрежден   -   тот вооружен», и он стремится как можно лучше вооружить своего читателя. Такого рода пафос составляет разительный контраст с прагматизмом      сторонников      позитивистского      подхода      к исследованию    массовой    коммуникации    и    показывает,    что социальная феноменология, несмотря на игнорирование проблемы власти и ориентацию на социальный консенсус, обладает немалым социальным потенциалом.

планирование жизни всегда предполагает трансцендирование, выход за пределы наличной социальной ситуации.

3  £;_ер_гер Д., Лукман Т. Социальное конструирование реальности  - М 1995.-С. 103.

⁴ luckmann П., ShutzA. The Structures of Life-World. - P. 303.

⁵ Molotch H. & Lester M. News as Purposive Behavior: on the Strategic Use of Routine Events, Accidents & Scandals // American Sociological Review. 1974. V. 39. № 1. P. 101.

⁶0p.cit. P. 103.

⁷ Op. cit. P. 111.

* Altheide D. Creating Reality. How ГУ News Distort Events. - L.. 1974. - P.

112.

⁹  Op. cit. P. 46.

¹⁰ Op. cit P. 97.

¹' Altheide D., Snow P. Media Logic. - L., 1979. - P. 10. ¹² Op. cit. P. 54. ¹³Op. cit. P. 49.

¹⁴ Altheide D. Media Power. - L _? 1985. - P. 104.

¹⁵ Altheide D. Creating Reality. P. 113.

¹⁶ Altheide D., Snow P. Media Logic. P. 12.

⁷ События в Югославии показывают, что логике медиа может быть подчинено даже ведение военных действий. ^ Altheide D. Media Power. P. 232. ¹⁹ Ibid. P. 144.

²* Luckmann Th., ShutzA. Op. cit. P. 331. ^ Altheide D. Creating Reality. -P. 113.

См.: Руткевич Е.Д.  Феноменологическая социология знания. - М. 1993. -С.199- 201.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹  Luckmann Th., ShutzA. The Structures of Life-World. - L., 1974. - P.35.

²  Op. cit. P. 115. Следует учесть, что сами наличные жизненные цели определяются исходя из системы жизненных приоритетов, которые в свою очередь формируются на основе сознания конечности, поскольку

108

VI. АНАЛИЗ РЕЧЕВОГО ОБЩЕНИЯ И КОНСТРУИРОВАНИЕ НОВОСТНЫХ ИНТЕРВЬЮ

Однако дальнейшая эволюция социальной феноменологии в сфере медиа-исследований шла по линии все большего усиления микросоциологической составляющей. Макросоциологические построения, характерные для направления, разрабатываемого Т. Лукманом и П. Бергером, и пафос просвещения хорошо информированных граждан в течение 80-х годов все более отходили на задний план, а основным методологическим инструментом стал анализ речевого общения («conversation

analysis»)¹.

Анализ речевого общения как социологическое направление часто  рассматривается  как  составная  часть  структуралистской теории дискурса, однако, как подчеркивает такой знаток этой теории, как Т. А. ван Дейк, «в англоязычной традиции следует отличать ученых, работающих строго в рамках анализа речевого общения, от исследователей других типов дискурса», поскольку "'первая   группа  достаточно   близко   придерживается   исходных микросоциологических методов, идущих от феноменологической социологии'^. Генетически теория речевого общения напрямую связана   с   такой   американизированной   версией   социальной феноменологии, как этнометодология. Но если этнометодология в силу своего радикализма и «воздержания от веры в существование социальных      структур»      (которые      рассматриваются      как специфические     конструкты,     порожденные     «этнометодами» социологов)    всегда    занимала    маргинальное    положение    в американской социологии, то производный от нее анализ речевого общения был воспринят значительно более благосклонно.

С одной стороны, это произошло вследствие принципиального эмпиризма данного направления. Конечно, этот эмпиризм весьма

ПО

далек от классических методов Чикагской школы, но тем не менее теоретики речевого общения поглощены исследованием крохотных кусочков реальных разговоров, которые как нельзя более тщательно записываются и транскрибируются. Принятая исследователями речевого общения система Г, Джефферсона позволяет записывать не только точное произношение слов и смену интонации, но и различные сопутствующие звуки: запинки, смешки, паузы, оговорки и т.п., а также с точностью до секунды фиксировать время. (Правда, записанный таким образом разговор может прочитать и понять только специалист. Например, фраза «That was his idea» записывается как «=That was his ide:a», где знак «=» указывает на то, что данная реплика «пересеклась» с репликой собеседника, «h» - что произношение данного звука сопровождалось придыханием, «е:а» - что предшествующий двоеточию звук был растянут. «You know?» может быть транскрибировано как «Yihkno:w?» и т.п. ) Теоретики речевого общения всячески декларируют свое недоверие к европейским теориям дискурса, для которых характерны разнообразные абстрактные (прежде всего психоаналитические и неомарксистсткие) построения по поводу дискурса при отсутствии интереса к реальному общению. Как сформулировал основоположник анализа речевого общения X Сакс, исследователи должны не увлекаться теоретическими конструктами, а наблюдать за общением так же, как естествоиспытатели наблюдают за растениями и животными Ориентация на отработку максимально точных и объективных приемов записи реальных разговоров очень органично укладывается в базовую американскую исследовательскую традицию с характерным для нее культом методологического совершенства, несмотря на то, что периодически раздаются критические голоса, указывающие, что подробная транскрипция

111

реальных разговоров нужна только для создания реалистического впечатления и является не более чем художественным приемом^.

С другой стороны, хотя в рамках анализа речевого общения утверждается, что социальные структуры (например, тендерные различия),  которые  ограничивают  и  направляют  общение,   не обладают самостоятельным онтологическим статусом, а возникают и воспроизводятся в самом процессе общения благодаря навыкам и умениям собеседников, тем не менее признается существование совершенно не зависимых от контекста и содержания разговора правил,    с    помощью    которых    координируется    активность собеседников.   Признание   существования   такого   рода   правил сближает      анализ      речевого      общения      с      классической феноменологией   с   ее   тезисом   об   обязательном   наличии   на горизонте сознания нетематизируемой естественной установки, и в силу  чего  это  направление   «заметно  более  приспособлено  к интеграции    с    основной    социологической    традицией,    чем альтернативная традиция поздней этнометодологии» .

С   позиций   анализируемого   направления   речевое   общение является   локусом   социальности   именно   потому,   что   базовая структура   этого   общения   не   зависит   от   социальных   или психологических характеристик участников и определяется только внутренними   закономерностями   смены   очередности/перемены ролей («turn-taking»), причем эти закономерности функционируют ка основе «принципа сиюминутности»: «...обеспечив производство узнаваемой   первой   части   парного   высказывания,   говорящий должен    при    первой   же    возможности   для   ее   завершения остановиться, а другой говорящий должен начать производство второй части парного высказывания, ориентируясь на парный тип, к которому узнаваемо принадлежит первая часть»⁵  (например, если первая часть опознается как вопрос, вторая должна выступать в качестве ответа). Это не всегда получается само собой, и Э.

112

Щеглов специально рассматривает случай, когда первая часть пары опознается неверно (как извинение, а не как просьба), что ынуждает говорящего использовать специальную технику «наведения», демонстрируя, что все, что было сказано до этого, не имеет самостоятельного значения и выступает в качестве своеобразного предисловия к «настоящему» высказыванию. Именно потому, что смена очередности осуществляется на основе принципа сиюминутности, контекст разговора на задается изначально, а является проектом и продуктом совместных действий участников разговора, которые по очереди конструируют этот контекст. В силу этого правила повседневного общения не являются исторически или культурно обусловленными и не нуждаются в прагматическом оправдании с позиций эффективности (чем принципиально отличаются от правил специализированной коммуникативной деятельности).

Это означает, что анализ речевого общения, несмотря на подчеркнутый эмпиризм, отличается той же методологической двуслойностью, которая является главной особенностью классической социальной феноменологии и которая была утрачена этнометодологией. Такого рода двуслойность проявляется, например, в известном утверждении X. Сакса о том, что правила смены очередности являются одновременно «независимыми от контекста и способными к необыкновенной контекстуальной чуткости»⁶. Независимость от контекста обеспечивается спецификой временной структуры речевого общения, поскольку в соответствии с принципом сиюминутности правила смены очередности действуют в течение таких коротких промежутков времени, которые невозможно сознательно контролировать и которые, следовательно, не поддаются тематизации. Контекстуальная          чуткость          обусловлена          исходной

«непроницаемостью» ситуации общения: ни один контекст не дан

113

 

в речевом общении заранее и собеседники должны сами совместно определить, «к чему идет дело».

При этом постулируется, что «члены общества сначала научаются быть компетентными собеседниками, а затем приспосабливают свои практики к обстоятельствам, в которых оказываются, в частности, к обстоятельствам профессиональной деятельности»⁷. Иными словами, теоретики речевого общения исходят из тезиса о «приоритете обычного разговора» над всеми видами профессионального и специализированного дискурса («talk at work»). В этом смысле повседневное общение является не только локусом, но и главной порождающей формой социальности.

Неудивительно поэтому, что проблема конструирования медиа-реальности сводится в рамках анализа речевого общения к тому. каким образом и с помощью каких ограничений обычный разговор может превратится в специализированный, т.е. как из повседневного общения возникает телевизионное интервью и речевой ряд новостных передач. Таким образом, в рамках анализа речевого общения исследовательский интерес сдвигается с анализа наличных целей (что было главной темой работ X. Молотча и Д. Элтейда) к анализу профессиональных навыков и умений, и с рассмотрения специфики видеоряда - к рассмотрению специфики речевого ряда.

Подробнее всего теоретиками речевого общения разработана проблематика телевизионного новостного интервью. Исследованию того, какие повторяющиеся коммуникативные практики конструируют интервью как разновидность интеракции, посвящено множество работ (в частности, таких известных исследователей, как Э. Щеглов, Дж. Херитэдж, Д. Грейтбатч и С. Клеймэн). Э. Щеглов и Д. Грейтбатч показали, что интервью представляет собой разновидность речевого общения, на которую наложено жесткое ограничение, связанное с предварительным

114

оаспределением смены очередности таким образом, что один человек - интервьюер - только задает вопросы, а другой человек -интервьюируемый - только дает ответы. В частности, это ограничение проявляется в том, что даже там, где в повседневном разговоре «напрашивается» смена очередности, интервьюируемый воздерживается от такого действия, несмотря на то что не применяется ни одна из стандартных техник наведения, сигнализирующих, что собеседник намерен продолжить высказывание (такие, как введение предисловия или «проекция» -высказывание о будущем действии до того, как оно состоялось) Так. анализируя интервью, которое давал президент США Дж. Буш, Э. Щеглов обратил внимание на то, что в тех местах, где в повседневном разговоре должна была произойти смена очередности, Дж. Буш лишь молча менял позы (складывал или разводил руки, приоткрывал рот и т.п.), тем самым сигнализируя собеседнику и зрителям, что он понимает: интервью - это не повседневный разговор, и там, где в обычной ситуации он бы начал говорить, он воздерживается от реплик⁸. Иными словами, контекст интервью конструируется совместно обеими сторонами -и интервьюером, и интервьюируемым. Если интервьюируемый перестанет соблюдать ограничения и начнет вести себя, как в обычном разговоре, интервью окажется невозможным.

С. Клеймэн продемонстрировал, каким образом совместными усилиями создается такая важнейшая характеристика контекста интервью, как эффект журналистской нейтральности. С этой целью он исследовал серию реальных интервью, которые были даны в аналитических программах ведущих американских телекомпаний и записаны им с применением стандартной техники транскрипции. Даже поверхностный анализ показал, что высказывания интервьюера обычно наряду с вопросом могут содержать и некоторые утверждения, однако благодаря

115

'ill

специальным речевым практикам вопросы и утверждения объединяются в целостное социальное действие, в силу чего возникает впечатление, что интервьюер ничего не утверждает и не высказывает никакого мнения, а только спрашивает. Вопросы могут формулироваться таким образом, что они оказываются в принципе неполными (и, следовательно, непонятными) без соответствующих утверждений, причем эта неполнота проявляется уже на синтаксическом уровне, поскольку утверждение может быть либо «вставлено» в вопрос, либо предшествовать ему. Возможна другая ситуация, когда утверждение сообщает о некоем событии, относительно которого и задается вопрос, причем это событие помечается с помощью таких слов, как «только что», «на днях» и т.п., что и превращает его в подходящую тему для вопроса и подчеркивает его уместность и значимость. Ряд утверждений может строиться в форме загадки, так что вопрос, который задает интервьюер, оказывается направленным на ее решение. И, наконец, интервьюер может приписать высказывание какой-то третьей стороне («многие считают, что...»), тем самым уклоняясь от ответственности за его содержание. С помощью такого набора приемов интервьюер и создает себе «локальную позицию нейтральности», т.е. впечатление, что он не занимает ничью сторону, держит при себе собственное мнение и только задает вопросы.

Однако для того чтобы возник эффект нейтральности, эта локальная позиция должна быть «ратифицирована» интервьюируемым. Такого рода ратификация осуществляется, когда интервьюируемый соглашается не перебивать интервьюера, пока он полностью не сформулирует вопрос, тем самым признавая нейтральный статус всех предшествующих высказываний. Ратификация нейтральности происходит и тогда, когда интервьюируемый начинает возражать не интервьюеру, а той

116

тоетьей стороне, от имени которой он говорит, либо адресует свои возражения некоему анониму, либо просто делает заявления как бы безадресно, «в никуда». Во всех этих случаях «интервьюируемый отказывается обращаться с высказыванием, вызывающим у него возражение так, как если бы оно выражало личную точку зрения интервьюера»⁹.

Однако возможна ситуация, когда интервьюируемый нарушает рутинные правила игры и не выражает намерения ратифицировать позицию нейтральности (например, начинает перебивать интервьюера или возражать ему лично). В этом случае практики, направленные на конструирование нейтральности, начинают выполнять оборонительную функцию: так. интервьюер может акцентировать внимание на том, что он только «задает вопрос», причем делать это, не обращая внимания на то, что интервьюируемый продолжает что-то говорить. Интервьюер может начать педалировать тот факт, что он лишь высказывает мнение третьей стороны, причем в защитных целях изменить атрибуцию этой третьей стороны (например, вместо «все говорят» — «но большинство все-таки думает»). Правда, возможности интервьюеров по самостоятельному поддержанию позиции нейтральности не безграничны: они не могут говорить все что угодно и выдавать это за нейтральные высказывания, поскольку должны принимать во внимание, какую позицию занимает их собеседник.

С. Клеймэн особо подчеркивает, что описанные им практики существуют не только в контексте новостного интервью. Они возможны и в повседневном разговоре: «существуют разнообразные ситуации, в которых говорящие могут захотеть занять нейтральную позицию, и данные процедуры являются общеприменимыми в таких случаях»¹⁰. Иными словами, в новостных интервью в профессиональных целях используются не

11

зависимые   от    контекста   структуры    повседневного   речевого общения, что еще раз подчеркивает его порождающую природу.

Может показаться, что анализ речевого общения сильно сужает проблематику   конструирования   медиа-реальности,   сводя   ее   к одной   узко  специализированной  проблеме   -  конструированию новостного «talk at work». Однако если вспомнить, что с точки зрения теоретиков этого направления именно речевое общение является     исходной     структурой     социальности,     становится очевидным,    что,    занимаясь    исключительно    интервью,    они рассматривают базовую порождающую новостную структуру. В частности,   можно   показать,   что   техники,   применяемые   для создания позиции нейтральности в ходе интервью, используются телевизионными     ведущими     и     репортерами     в     процессе комментирования   видеоряда:   так,   весьма   распространенными являются   приемы   атрибуции   высказывания   третьей   стороне, формулирования загадки и т.п. При этом в качестве собеседника, способного ратифицировать позицию нейтральности, выступают «обобщенные другие», на которых и ориентируются ведущие и репортеры. Несмотря на то, что интервью относится, согласно классификации А. Шюца, к типу «мы-отношений», в то время как новости можно отнести к сфере безличных «они-отношений» (для производителя      новостей),       на      которые      накладываются парасоциальные «мы-отношения» (для потребителя новостей), их базовые порождающие речевые структуры близки друг другу в силу схожести наличных целей.

Как показала С. Козлова, в телевизионных новостях происходит сворачивание традиционной схемы нарратива («реальный автор — подразумеваемый автор — рассказчик -слушатель — подразумеваемый читатель — реальный читатель') до схемы «ведущий - - зритель», причем ведущий выступает не только как реальный автор, подразумеваемый автор и рассказчик-

118

на-экране, но является еще и «образцовым слушателем» по отношению к репортерам, которые «адресуют свои рассказы не столько аудитории, сколько ведущему передачи... его интерес и внимание служат моделью для зрителей, «подслушивающих» этот разговор у себя дома»¹¹. Таким образом, «talk at walk» ведущего, организующего программ) новостей, строится путем наложения на него типологически сходных с интервью ограничений, причем применяется аналогичная техника нейтрализации ведущего, который представляет собой некое фиктивное мы и занимает единую с зрителями позицию по отношению к сообщаемой им информации¹². Однако исследование новостей как дискурса с позиций анализа речевого общения еще только начинается, и тот факт, что типичная информационная программа с речевой точки зрения устроена по принципу матрешки (сюжеты, в которых репортер берет интервью, чередуются с безличными репортажами, причем и те, и другие "вложены" в речь ведущего) существенно затрудняет его.

Безусловно, в рамках анализа речевого общения глобальные вопросы, связанные с ролью средств массовой информации в обществе, не ставятся. Н. Ферло даже утверждает, что в рамках данного направления «речевое общение существует в социальном вакууме» ³, что, на наш взгляд, свидетельствует о непонимании двуслойной структуры этого методологического подхода, в котором социальная структура «случается» и «проявляется» в самом процессе общения. Поэтому проблемы власти и гражданского общества вполне переводимы на язык анализа речевого общения: «...контекстуальная специфика всего многообразия соответствующих институтов, включая асимметрии в социальных позициях и распределении власти, выстраивается посредством систематических ограничений и трансформаций тех практик, которые организуют речевое общение в менее жестких

119

условиях»¹^.    В    частности,    можно   показать,   что   новостное интервью в условиях советского телевидения конструировалось само и конструировало контекстуальную специфику по несколько иным правилам, чем те, которые описали Э. Щеглов, Д. Грейтбатч и С. Клеймэн: так, в одних случаях требовался не столько эффект нейтральности, сколько эффект безличности, что достигалось за счет      интонационных      особенностей      речи,      максимально приближенной к «чтению вслух» и демонстративно лишенной оговорок,  пауз  и  других   признаков  речевой  импровизации;  в других - наоборот, необходимо было активно   демонстрировать собственную   позицию,   отождествляемую   с   позицией   «всего советского народа», а не ограничиваться задаванием вопросов (т.е. классический прием «ссылки на третью сторону» исключался) и т.д. Памятное советскому зрителю столкновение между ведущими советскими    журналистами-международниками    и    М.    Тэтчер возникло   как   раз   потому,   что   собеседники   придерживались различных правил речевого общения в ходе интервью: М. Тэтчер отказалась ратифицировать принятые у советских журналистов практики,    а    они    не    владели    навыками    оборонительного использования    позиции    нейтральности,    которые    могли    бы вынудить ее к ратификации. Совершенно очевидно, что различия между советской и западной практиками новостного интервью были порождены   контекстуальной спецификой соответствующих институтов,  которая поддерживалась как раз благодаря такого рода   речевым   практикам.   Когда   на   советском   телевидении » начались   попытки   воспроизвести   эффект   нейтральности,   это свидетельствовало о том, как далеко зашел процесс разложения некогда монолитного дискурса власти.

Но несмотря на те успехи, которые были достигнуты исследователями речевого общения при анализе асимметричных его форм, вопрос о том, как влияет асимметрично организованный

120

-(talk at work» на структуры повседневного общения, в рамках данного направления не ставится, что действительно сужает озможности этого подхода по сравнению с классической социальной феноменологией. В определенном смысле анализ речевого общения можно рассматривать как выхолощенную социальную феноменологию, лишенную социального пафоса (хотя когда С. Клеймэн показывает, что позиция нейтральности в новостном интервью конструируется, а не является само собой разумеющейся, он действует во вполне привычном для феноменолога духе «просвещения» читателя). Тем не менее в рамках анализа речевого общения были достигнуты весьма интересные результаты, которые легко могут быть интерпретированы с точки зрения совершенно иных социологических направлений и совмещены с ними.

Так и поступил, например, X. Молотч. Проанализировав записи перекрестных допросов во время слушаний по Уотергейтскому делу, он пришел к выводу, что «благодаря целенаправленному контролю за самими основаниями вербальной интеракции, процедуры речевого общения превращаются в механизмы реификации определенной версии реальности за счет других ее версий и тем самым становятся орудием доминирования»¹⁵. Само появление грамшианского термина «доминирование» свидетельствует о выходе за пределы социальной феноменологии и переходе на позиции структуралистской теории дискурса. То, с какой легкостью X. Молотч это проделывает (правда, игнорируя гот факт, что с точки зрения анализа речевого общения правила общения в принципе не поддаются тематизации и, следовательно, целенаправленному контролю), показывает, что если анализу речевого общения самому по себе и недостает гражданского пафоса, он может легко

121

 

 

порождать гибриды, в которых этого пафоса более чем достаточно¹⁰.

В целом феноменологический подход имеет перед позитивистским то несомненное преимущество, что исходит из принципа множественности реальностей и поэтому исследует медиа-реальность как специфическое целое, подчиняющееся особой внутренней логике. В то же время если в рамках позитивистского подхода четко поставлена и постоянно исследуется проблема воздействия неподлинной медиа-реальности на сознание аудитории, то при феноменологическом подходе вопрос о взаимодействии медиа-реальности и повседневности ставится только на уровне теоретических построений, которые не подвергаются эмпирической верификации и, следовательно, с точки зрения позитивистской традиции, являются не более чем метафизическими построениями.

Впрочем, даже самые правоверные позитивисты осознают ограниченность своей парадигмы и проявляют готовность к парадигмальному синтезу (см., например, работы Э. Роджерса и К.-Э. Розенгрена). Однако для того чтобы совместить гипотезу «agenda-setting» и феноменологические исследования медиа-реальности, требуются весьма значительные усилия. Конечно, можно просто сменить угол зрения и перейти к разнообразным версиям постструктуралистского подхода к анализу массовой коммуникации, но дело в том, что постструктуралисты сталкиваются с той же самой проблемой верификации своих построений, что и феноменологи. Как отмечает, например, Д. Морли, постструктуралистское пренебрежение количественными методами и весьма прохладное отношение к качественной социологии приводит к «текстоцентризму» и тенденции выдавать собственную интерпретацию текста за интерпретацию аудитории. Таким образом, если тезис о том, что средства массовой

122

информации не просто отражают реальность, но конструируют ее, является в настоящее время общепринятым, то вопрос о том, как именно это происходит и какова эффективность такого конструирования, по-прежнему остается предметом теоретических дискуссий.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹   В частности,  именно в этом ключе написаны поздние работы X. Молотча (правда, в этих работах чувствуется и несомненное влияние Британской     школы     культурных     исследований     с     ее     теорией доминирования).

²  Ван Дейк ТА. Язык. Познание. Коммуникация. - М., 1989.- С. 121.

³ См.: Bogen D. The Organization of Talk // Qualitative Sociology. 1992. V. 15. №3. -P. 280.

^A Bogen D. Op. cit. P. 273.

⁵  SchegloffE., Sacks H. Opening up Closing // Semiotica. 1973. V. 7. - P. 295-296.

⁶ Sacks H., SchegloffE., Jefferson G. A Simplest Systematic for the Organi­zation of Turn-Talking for Conversation // Language. 1974. V. 50. - P. 699.

Schegloff E. On an Actual Virtual Servo-Mechanism for Guessing Bad News: a Single Case Conjecture // Social Problems. 1988. V. 35. № 4. - P 455.

См.: Schegloff E. From Interview to Confrontation: Observation of the Bush-Rather Encounter // Research on Language & Social Interaction. 1988/89. V. 22.-P. 221-222.

dayman S. Displaying Neutrality in Television News Interviews // Social Problems. 1988. V.35. № 4. _ p. 435. *° Clayman S. Op. cit. P. 490.

KosloffS. Narrative Theory & Television // Channels of Discourse, Reas­sembled. - L., 1992. - P. 80.

) фиктивном «мы» телевизионных ведущих см.: Stam R. Television News & its Spectator // Regarding Television - Critical Approaches. -FredericMd., 1983. -P. 37-39.

Fairlough N. Language & Power. - Burnt Mill, 1989. - P. 12.

123

¹⁴  Goodwin C/7. Talk at Work: Interaction in Institutional Settings // Lan­guage in Society. V. 25. № 4. - P. 617.

¹⁵ Molotch //., Boden D. Talking Social Structure: Discourse, Domination & the Watergate Hearing // American Sociological Review. 1979. V. 50. № 3. -

P 101- 107,

¹⁶  Естественно, феноменологический подход к анализу телевидения не исчерпывается анализом новостей. Так, Р. Аллен применил принципы эстетики Р. Ингартена к анализу "мыльных опер".

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Анализ процессов конструирования реальности в массовой коммуникации показывает, насколько сложным феноменом является конечный продукт коммуникативного процесса, например, такой, как новости. В других массовых жанрах, как в электронных, так и печатных средствах массовой информации также происходит сложный процесс конструирования, но по отношению к ним существует четкое понимание того, что их конструкты принадлежат параллельной реальности с пониженной модальностью. Модальность же новостей практически совпадает с модальностью повседневной реальности.

Неудивительно поэтому, что осознание сложности процессов конструирования реальности в массовой коммуникации происходило в англо-американской традиции очень медленно. Оно началось с попыток профессиональной рефлексии (прежде всего в работах У. Липпмана). затем было продолжено в рамках позитивистского и феноменологического подходов. В течение последних десятилетий к изучению данной проблемы обратились и постструктуралисты. В результате был накоплен огромный теоретический и эмпирический материал, описывающий самые разные аспекты конструирования реальности.

В силу этого перед нами встает весьма актуальная задача адаптации достижений американской социологии к анализу отечественных средств массовой информации. При этом следует осознавать границы возможностей всех подходов, используемых американскими исследователями, а также пределы их применимости к качественно иной социокультурной ситуации.

Интенсивное     развитие     российских     средств      массовой оммуникации,   в  течение  десятилетия  перешедших  от   одной

институциональной   модели   к   другой   и   сменивших   форматы основных    жанров,    способствовало    столь    же    интенсивному развитию медиа-исследований. Однако на первом этапе главное внимание  уделялось  освоению  современной  медиаметрии,  т.е. методов изучения объема и структуры аудитории средств массовой информации  (как известно,  в  США медиаметрия  является  не академической,    а    коммерческой    дисциплиной).    В    данном направлении    достигнуты    значительные    успехи:    достаточно указать, что с февраля 1998 года в Москве начал ежемесячно выходить   журнал   «Независимые   медиа-измерения»,   и   даже экономический  кризис  не  смог  приостановить  его  выпуск.   С другой     стороны,     академического     издания,     посвященного коммуникативным    исследованиям    (подобного    американскому «Journal of Communication» или английскому «Culture, Media & So­ciety»),  в  нашей  стране  пока  не  существует,  и  это  косвенно свидетельствует о том, что исследования массовой коммуникации, в частности в рассмотренном в монографии аспекте, только еще

начинаются.

Наибольший интерес представляет изучение в отечественных условиях эффективности гипотезы «agenda-setting». Хотя гибридные исследования, осуществляемые по методу М. Маккомбса и Д. Шоу, являются весьма трудоемкими, их проведение способствовало бы решению ряда теоретических и практических проблем, связанных с ролью средств массовой информации в нашем обществе.

БИБЛИОГРАФИЯ

1   Андреев Ю.В. Поэзия мифа и проза истории. - Л., 1990.

2     Бергер   П.,    Лукман    Т.    Социальное    конструирование реальности. -М., 1995.

3  Ван Дейк Т.А. Язык. Познание. Коммуникация. - М., 1989. 4. Гинзбург ЯЯ. Записные книжки. - М., 1999.

5   Дьякова Е.Н.,   Трахтенберг А.Д.   Общественное мнение в Екатеринбурге    в    период    выборов    Президента    России. Екатеринбург, 1996.

6.  Массовая информация в советском промышленном городе

М., 1980.

7. Ршкевич Е.Д. Феноменологическая социология знания. - М ,

1993.

8.  Щрамм У., Сиберт Ф., Питерсои Т. Четыре теории прессы. -М., 1998.

9.  Шюц А. Формирование понятия и теории в общественных науках // Американская социологическая мысль. - М., 1994.

10. Altheide D. Creating Reality. How TV News Distort Events. -L., 1974.

11. Altheide D., Snow P. Media Logic. - L.,  1979.

12. Altheide D. Media Power. - L., 1985.

13.  Bogen D. The Organization of Talk // Qualitative Sociology. 1992. V. 15. №3.

14.  dayman S. Displaying Neutrality in Television News Interviews // Social Problems. 1988. V.35. № 4.

15.  Cohen J.E. Presidential Rhetoric & the Public Agenda // Ameri­can Journal of Political Science. 1995. V.39 № 1.

16.   Cooley C.H.  The Significance of Communication // Public Opinion & Communication. -N.Y., 1950.

12"

17.  DeFleurM.L & Ball-Rokeach SJ. Theories of Mass Communi­cation.-N.Y., 1989.

18.  DominickJ.R. The Dynamics of Mass Communication, 3 ed. -N.Y., 1990.

19.  Epstein E.J. News from Nowhere: Television & the News. -N.Y., 1973.

20. Fairlough N. Language & Power. - Burnt Mills, 1989.

21.  Goodwin Ch. Talk at Work: Interaction in Institutional Settings /7 Language in Society. 1995_: V. 25. № 4.

22. Hopkins M. Mass Media in the Soviet Union. - N.Y., 1970.

23 Hutchins R. Commission on the Freedom of the Press // A Free & Responsible Press. - Chicago, 1947.

24. Innis H. A. The Bias of Communication. - Toronto, 1951.

25. lyengar Sh. Is Anyone Responsible? How Television Frames Po­litical Issues. - Chicago, 1991.

26. lyengar Sh, & Kinder D.R. More than Meets the Eye: TV News, Priming & Public Evaluations of the President // Public Communication & Behaviour. V. 1.- L., 1986.

27. KlapperJ. The Effects of Mass Communication. -N.Y., 1961. 28 KosloffS.   Narrative Theory & Television // Channels of Dis­course, Reassembled. - L._? 1992.

29. Lang K. & Lang G.E Politics & TV. - Chicago, 1968.

30.  Lazersfeld P., Berelson Я, Gaudet H. The People's Choice. How the Voter Makes up his Mind in a Presidential Campaign. - N.Y., 1948.

3l.Lippman W. Public Opinion. -N.Y., 1954.

32. McCombs M, Eyal Ch, Graber £>., Weaver D. Media Agenda-Setting in the Presidential Election. - N.Y., 1981.

33.  McCombs M, Shaw D. The Agenda-Setting Function of Mass-Media // Public Opinion Quarterly. 1972. V. 36. № 3.

34 McQuial D. Mass Communication Theory: An Introduction. - L.,

1994.

36 Molotch H., Boden D. Talking Social Structure: Discourse, Domination & the Watergate Hearing // American Sociological Review. V. 50. №3.

37.  Molotch H. & Lester M. News as Purposive Behavior: on the Strategic Use of Routine Events, Accidents & Scandals // American So­ciological Review. 1974. V. 39. № 1.

38. Sacks H., SchegloffE. Opening up Closing//Semiotica.l973.V. 7.

39.  Sacks H., SchegloffE,, Jefferson G. A Simplest Systematic for the Organization of Turn-Talking for Conversation // Language. 1974. V. 50.

40. SchegloffE. From Interview to Confrontation: Observation of the Bush-Rather Encounter // Research on Language & Social Interaction. 1988/89. V. 22.

41.  SchegloffE. On an Actual Virtual Servo-Mechanism for Guess­ing Bad News: a Single Case Conjecture // Social Problems. 1988. V. 35. №4.

42.  Shutz A., Luckmann T. The Structure of the Life-World. - L., 1973.

43. Stam R. Television News & its Spectator // Regarding Television: - Critical Approaches. - Frederic Md., 1983.

44.  Wheeler M, Politics & the Mass-Media. - Oxford, 1997.

45. Zoonen van L Feminist Media Studies. - L., 1992.

Научное издание

Елена Григорьевна Дьякова Анна Давидовна Трахтенберг

МАССОВАЯ КОММУНИКАЦИЯ

И ПРОБЛЕМА КОНСТРУИРОВАНИЯ РЕАЛЬНОСТИ: АНАЛИЗ ОСНОВНЫХ ТЕОРЕТИЧЕСКИХ ПОДХОДОВ

Рекомендовано к изданию Ученым советом Института философии и права и НИСО УрО РАН

ЛР № 020764 от 24.04.98

Редактор Е.Г. Понизовкина

НИСО УрО РАН № 64 (99). Подписано в печать 07.05.99 г. Формат 60 х 84 1/16. Печать офсетная. Уч.-изд. л. 8. Усл. печ. л. 8,25. Тираж 300 экз. Заказ   езо

Институт философии и права Уральского отделения РАН, 620144, г. Екатеринбург, ул. 8 Марта, 68

Отпечатано в типографии АООТ «Полиграфист» 620151, г. Екатеринбург, ул. Тургенева, 20.

 

OCR - Архив